Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967
Шрифт:
Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2265. Л.6. Цитировалось в 18-й главе 6-й книги ЛГЖ, посвященной Фадееву. С А.А.Фадеевым ИЭ связывали непростые отношения, ставшие более близкими в послевоенные годы.
Ванс, 30 декабря 1952
Впервые. Подлинник — ГМИИ. Ф.41. Оп.1. Л.33.
Ответ на поздравления с Новым годом; Э.Триоле и Л.Арагон находились тогда в Москве.
1953
<Ленинград,> 27.I.1953
Впервые. Подлинник — ГМИИ им. Пушкина. Ф.41. Оп.1. Д.1. Л.3.
Москва, 27.1.1953
Шер ами,
эта трубка приобретена у правнучки генерала Бухвостова, участника Отечественной войны 1812 года; трубка эта была с ним в походах; под Бородином Бухвостову оторвало руку. Отец Бухвостова Сергей Леонтьевич записался в потешные к 11-летнему Петру, почему прозвался «первый российский солдатик» (см. энциклопедию Брокгауза).
Обращенная в трубку мира [488] , она сможет ныне со своим историческим паспортом занять место в Вашей коллекции.
Поздравляю Вас со днем Вашего тезоименитства.
488
Трубка мира — распространенное название одной из новелл книги ИЭ «13 трубок».
Впервые. Подлинник — РГАЛИ. Ф.3102. Оп.1. Ед.хр.255. Л.1. Шуточное послание к дню рождения ИЭ.
<Москва,> 28.I.1953
Дорогой Илья Григорьевич, я был бесконечно счастлив принять участие, правда, только как зритель, в Вашем вчерашнем торжестве [490] . Я вырезал, как образец современной политической речи, Ваши проникновенные слова. Тут ни парижского «bravo!», ни московских рукоплесканий недостаточно, и хочется запечатлеть чувства восхищения старого друга еще I-й мировой войны, хотя бы сиим скромно написанным словом! — лучше Вас не подумаешь, лучше и не скажешь.
489
Ваш В.Л. ( франц.).
490
Имеется в виду церемония вручения ИЭ в Кремле Международной Сталинской премии мира. О напряженной тишине, установившейся в зале во время его речи, ИЭ рассказал в 31-й главе 6-й книги ЛГЖ. Л.Б.Либединская вспоминала А.А.Игнатьева в тот день: «Вручение проходило в Кремле, в Андреевском зале. Среди приглашенных был граф Игнатьев, автор знаменитых мемуаров „Пятьдесят лет в строю“. Он стоял в фойе, высокий, седой, величественный в генеральском мундире, и громко рассказывал, как бывал здесь пажом в свите царя… Вокруг сгрудилось множество слушателей. И вдруг: „В последний раз я приходил сюда несколько лет назад с моим лучшим другом Соломоном Михайловичем Михоэлсом…“. Толпа мгновенно стала редеть. А Игнатьев продолжал: „Да не верьте тому, что о нем сейчас говорят и пишут. Вранье это, наглое вранье! Замечательный был человек, а уж артист гениальный!“. Я оглянулась: кроме нас с Либединским, возле Игнатьева оставалось 2–3 человека — Вениамин Каверин, Валерия Герасимова и кто-то еще…» (ЛГ, 31 окт. 1990).
Живите же и нас «молодых» переживайте, работайте по установленному Вами для себя правилу — неустанно на пользу человечества. Это не громкие, а искренние слова Вашего глубоко Вас уважающего
Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1612. Л.4–5. 10 февраля 1953 г. ИЭ написал Игнатьеву: «Я видел Вас в зале, хотел пожать руку, но не смог подойти. Рад был получить Ваше письмо, рад буду встретиться с Вами…».
Москва, 1 февраля 1953
Дорогой Илья Григорьевич!
Рад был Вашему письму. Передайте мой сердечный привет Любови Михайловне. Федин, навещавший свою жену в больнице, заходил ко мне, рассказывал, что в Вашу честь закатили хороший банкет или прием и что все было хорошо, тепло [491] . Пожалел я, что не смог выпить за ваше здоровье, но кажется, это уже будет невозможно до конца дней моих, — из-за печени!
491
По случаю вручения ИЭ Международной Сталинской премии мира.
Выпустят меня из больницы где-то около 20-го февраля, но выпустят не на работу, а в санаторий. Отсюда я заключаю, что на узкую встречу [492] мне, очевидно, не удастся поехать, о чем я прошу предупредить В.Г. и В.П. [493] На сессию я уже безусловно поеду [494] .
Только здесь мне удалось дочитать четвертый и пятый номера «Знамени» за прошлый год и составить представление о Вашем романе [495] в целом, тем более что на досуге я смог просмотреть и возобновить в памяти все предыдущее.
492
Речь идет о заседании руководства Всемирного Совета Мира.
493
Имеются в виду сотрудники ЦК КПСС В.Г.Григорян и В.П.Терешкин, курировавшие Движение сторонников мира.
494
Сессия Всемирного Совета мира в Будапеште (из-за смерти Сталина) состоялась только в июне 1953 г.
495
Роман «Девятый вал» печатался в «Знамени»: №11 и 12 за 1951-й и №1–5 за 1952 г.
Вот что мне хочется сказать вам о романе. То, что это значительное литературное явление и очень нужное сейчас, Вы сами знаете. По внутренней, «химической» структуре отдельных образов и целого Вы продолжаете в этом романе, как и в «Буре» и в «Падении Парижа», ту линию русского художественно-публицистического романа, где главным «героем» является авторская мысль, — особенности этого вида художественной прозы хорошо очерчены Белинским в сопоставлении «Кто виноват?» Герцена с «Обыкновенной историей» Гончарова. Но герои Ваши все же более объективированы, живут помимо Вас(правда, не все и не всегда). Кроме того, Вы по-своему переработали характерную для западноевропейской и североамериканской литературы последних десятилетий манеру параллельного движения и развития столь многих и столь разных судеб, что линии их жизни и деятельности часто не пересекаются, — их объединяет, организует все та же генеральная авторская мысль. Если учесть, что эти две особенности Вашего письма дают Вам возможность совершенно отбросить те из бытовых подробностей, описаний наружности и обстановки, которые Вы не считаете необходимыми (без которых, например, не может обойтись бытовое реалистическое произведение), — этот роман Ваш, как и два предыдущих, обладает исключительной емкостью, и в этом безусловно его достоинство и преимущество. На таком плацдарме решить такую тему в иной манере и невозможно.
Вместе с тем на последней трети или четверти романа отрицательно сказалась спешка. Как говорится, у автора уже не было времени на то, чтобы сказать все поточнее, покороче, поорганизованнее.
Сказалось это прежде всего в фабульном строении последней трети книги. Ваш опыт всегда прекрасно подсказывает Вам, как при таком параллельном развитии многих судеб найти в каждой из них (или в сочетании, переплетении некоторых из них) свою занимательность. И большей частью Вы ее находите. Один Ваш «козырь» — переход с мотива общественно-политического на мотив любовный — довольно долго действует безотказно. Но во второй половине однообразие приема уже становится заметным. Кроме того, в области политики Вам и во второй половине есть что сказать, а в сфере любви Вы уже более или менее выговорились, и здесь к концу романа появляются — скороговорка, даже штамп, повторение самого себя.
Разумеется, не только упомянутый «козырь» служит в отдельных звеньях романа пружиной фабульной: Ваше мастерство сказалось в том, как вы возбуждаете читательский интерес судьбой негра, судьбой адвоката, судьбой Минаева, всей историей с «Трансоком», связавшей людей двух континентов (в смысле развития сюжета). Через историю Саблона и Минаева Вы связали фабульно уже два мира! Кроме этих концентрированных «узлов занимательности» много второстепенных линий — история с Рене и его любовью, путь Нивеля, судьба архитектора Рихтера, история «пограничного» немецкого жителя Карла Бреннера и т. д., — в них есть и своя движущая пружина («что с ним, что с ней будет»), с другой стороны, они как бы перекидывают мостик от одного «узла занимательности» к другому.
Однако Вы обратите внимание на то, что с провалом «Трансока» и с возвращением Минаева на родину и его отъездом на Восток Вам уже трудно держать читателя в напряжении, отдельные судьбы (их становится все больше и больше!) уже калейдоскопически чередуют друг друга, фабульные нити, связывающие их, носят все больше частный, локальный, а поэтому действующий на короткие дистанции характер, и внимание читателя местами ослабляется, особенно в части азиатской. Исключение составляют, например, главы стокгольмские, варшавские, связанные с движением за мир, — это интересно по самой фактуре, а также потому, что там большая «нагрузка» на такие фигуры, как Дюма, Саблон, — они так хорошо вылеплены, что все, связанное с ними, занимательно само по себе.