Чтение онлайн

У Вас немало больших удач в лепке характеров, социальных типов: почти все американцы и американки, особенно Лоу и его дети, Робертс, Смидл, профессор Адамс, Билл Костер и Виктория, это портной Маккорн и др.; французы — кроме уже упомянутых (Дюма, Саблона, Нивеля) еще и Самба, и этот министр Бедье с его женой и любовницами; из наших — старик врач, мать Сергея, Минаев и его мать, Ольга (с этим ее неожиданным поступком!), Шебаршин, Наташа, Вера; из немцев — Рихтер и баба его и другие.

К сожалению, — я объясняю это только спешкой, — такие образы, как Лежан, Мадо (столь чудно показанная в «Буре»), Рене после его «истории», Шебаршин в Стокгольме и Варшаве, Минаев, когда он уже на Востоке, — выполняют слишком общие «правильные» функции, говорится о них уже как-то скороговоркой и индивидуальность их вдруг теряется.

Главы — особенно китайские и отчасти корейские — читаются иногда без напряжения, — там, где построены на деталях не точных, приблизительных. Почти все, что происходит в Ницце, в Ларошели, тоже дано слишком суммарно, недостаточно точно отработано на деталях. Особенно бросается в глаза читателю, полюбившему образы «Бури», отсутствие какой-либо индивидуальнойизюминки, которая бы снова и снова выделяла любимыхгероев среди многих лиц в этих массовых действиях: Мадо, например, действует в характере ее, но вызываемого ею в прошлом читательского обожания она больше снискать не может, нет каких-то милых, ясных, точных, только ей присущих жестов, слов, душевных движений. От этого страдает и столь важная, ответственная сцена, как встреча Мадо с матерью Сергея.

Там, где дело касается строительства (в Минске) или производственной деятельности Кранца, бросаются в глаза необязательные, приблизительные производственные детали и характеристики, создающие недоверие к автору (лучше уж совсем без них). В этом смысле, например, детали лесопосадок выгодно отличаются своей зримостью, конкретностью, — веришь, что это так и есть и было.

Обращаю ваше внимание и на то, что чем ближе к концу романа и чем больше появляется необходимых для осуществления вашего замысла новых эпизодических лиц (которых Вы, однако, скорее вынужденыпоказать, а подлинного аппетита художника к ним не имеете), тем чаще вы прибегаете к языку почти телеграфному, фраза неестественно укорачивается, подробностей уже слишком мало и они — выхваченные то оттуда, то отсюда — скачут перед глазами. Это бывает редко в первой половине, вернее, двух третях книги и все чаще в последней трети. (Разумеется, и в этой третьей части книги, включая последние ее главы, многое написано отлично; такие хорошие находки, сцены, отдельные запоминающиеся места и положения имеются, конечно, и в главах, которые я подверг здесь критике; но я сознательно развиваю в письме критическую часть в надежде, что некоторые мои замечания падут на благодетельную почву вашего собственного недовольства тем или иным местом и Вы еще тронете его рукой мастера к отдельному изданию.)

Подводя итоги, я нахожу, что роман нуждается, с одной стороны, в некоторой «чистке» и в сокращениях, а с другой — в узорной, филигранной работе в отдельных местах.

В целом же он мощен, гуманистичен, в нем клокотание народных сил, людской поток, грязь старого мира и борьба и становление нового человечества [496] .

Написал Вам все это из добрых чувств и побуждений и прошу извинить меня, если где-нибудь неловко выразился. Учтите также, что я вижу в романе более достоинств, чем нашел времени для того, чтобы сказать вам о них.

Есть у меня к вам одна просьба. Не помните ли Вы целиком ту испанскую песню (с припевом «Ай, Кармела»), которую пела жена Неруды [497] ? Мне эта песня до зарезу понадобилась в новом моем романе [498] . Если помните, не могли бы Вы переписать ее для меня по-испански и сделать подстрочник по-русски? Если не помните, не посоветуете ли, к кому мне можно с этим обратиться, кто может знать эту песню?

Все это можно передать или сообщить мне в больницу через Ангелину Иосифовну <Степанову>.

Кстати, в газетах промелькнуло было известие о тяжелом положении жены Неруды после автомобильной катастрофы. Как ее дела нынче?

Желаю Вам всего доброго и крепко жму Вашу руку.

Впервые (с купюрами) — ЛГ, 29 декабря 1976. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2265. Л.7-12. Ответное письмо ИЭ см. П2, №336.

Исла-Негра [499] , 8 марта <1953>

Илья,

В связи со смертью Великого Капитана [500] выражаем тебе соболезнование и хотим сказать, что мы с тобой всегда [501] (в любой час или во все часы).

Статья для <К.М.> Симонова будет послана через неделю [502] .

Впервые. Перевод с исп. Э.В.Брагинской. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1967. Л.8. Жоржи Амаду (1912–2001) — бразильский писатель; ИЭ, посвятивший ему статью «Наш друг Жоржи» (1962), является одним из героев книги мемуаров Амаду «Каботажное плавание». Оба автора письма были в ту пору активными участниками коммунистического движения, не видевшими своей жизни вне его рядов; наивно веря в коммунистическую доктрину, они, однако, не были ортодоксальными догматиками и многое в СССР, в оккупированных им странах и в подчиненном ему международном коммунистическом движении, вызывало у них безусловную горечь.

<Москва,> 2 сентября <19>53

Уважаемый Илья Григорьевич, я не мог написать раньше, так как в день нашего разговора по телефону стихи Манделя [503] еще не были доставлены от Вас в институт. Сегодня я перечитал те, что читал раньше (газетную подшивку), а также впервые прочитал стихи «Влажный снег» и главы «Отчизны» [504] , которые мне не были показаны, не знаю, по какой причине.

Газетные стихи Манделя плохи, в них нет ничего, кроме стихосложения. В институте я видел протокол, где сказано, что я дал на эти стихи отрицательную рецензию. Это неточно. Я отказался давать рецензию, т. к. считал, что дело не в оценке стихов: когда человека реабилитируют, его восстанавливают на работе (в данном случае — на учебе). Я заявил, что приемная комиссия, в которую я входил, здесь ни при чем, решать о восстановлении должна администрация.

Теперь несколько слов хочу сказать Вам о Манделе. Я не знаю, каков он сейчас, но последние впечатления о нем (правда, давнишние) — самые неприятные. Это был худший вид литературного мальчика, уродствующего (так! — Б.Ф.) и кривляющегося. Гудзенко, на которого Вы ссылаетесь, говорил о Манделе всегда иронически.

В рукописных вещах, которые я прочитал сегодня, есть хорошее, но они то и дело забиваются чужими голосами, литературщиной.

Что касается тона и стиля Вашего разговора со мной, то он меня глубоко возмутил и оскорбил, но не смог убить чувства любви и уважения к Вам, выработавшегося за долгие годы. По-видимому, у Вас так много искренних друзей, что Вы легко можете себе позволить плевать в лицо одному из них.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1522. Л.11.

Москва, 21 сентября 1953

Милостивый государь Илья Григорьевич,

рассеянная жизнь, которую Вы ведете, и Ваше длительное пребывание в созданной Вами новой Ясной Поляне [505] лишают меня удовольствия разумных и впечатляющих бесед с Вами на всевозможные темы, преимущественно нравственные. Тем не менее, пользуясь оказией, посылаю Вам это письмо с изложением моих неизменных чувств к Вам и надеждой все-таки повидать Вас в текущем году. Равным образом, напоминаю Вам, что последнего Вашего произведения нет в моей библиотеке [506] , что отражается на полноте представленных в ней сочинений Ваших.