Чтение онлайн

Кузьма особняком лежал. А Шура — поодаль от него. Припала я к ее животу, плачу, целую, ополоумела совсем. Ребенка, — кричу, — ребенка доставайте! Жив он! Сказала б я тогда, кто убил Шуру, да Мишка упредил меня, пронюхал или догадал ся, что я к Кузьме побегла, не знаю. Только влетел в комнату, сгреб меня в охапку и заорал охотникам, что на меня псих накатил, что больная я. На горбу домой уволок. Я уж так обес силела, что как мертвую нес.

— Ты его любишь, Лиза?

— С той поры на дух мне его не надо.

— Почему же живешь с ним?

— Поимейте милость, Любовь Антоновна, до конца доска жу. Через две недели после того дня я тайком уехала к матери.

Приехала, а дома отец с фронта объявился. Сорок шесть год ков к началу войны ему было, а взяли его в армию. Не воевал он по-настоящему, ездовым был. Простыл он, знать, и с легки ми у него совсем плохо. По чистой отца списали. Мать плоха стала, не заработает она. Колька в больнице, совсем несмыш леныш, ровно еще семь годков ему. Приду к нему, в больницах нынче плохо кормят, оголодал он и просит: «Дай, Лизка, дай!»

262

Суну ему хлеба ломоть, омулька, когда разживусь, он обе ими руками пихает все в рот, проглотит и заново просит. Слю ни пускает, плачет, длинный он вымахал, костистый, а в уме совсем поврежденный. Как я одна по нынешним временам напасусь на такую ораву?! За Петьку душа болит, а тут Коля и отец. Отцу жиры нужны, чтоб внутрях залить болячки. По карточкам-то дают — кот наплакал. С утра до ночи работала, а не подниму их четырех. Петька вкусненького просит, а где его, вкусное, взять? Михаил приехал, каялся, плакал, молил меня. Стыдно ему от друзей, смеются над ним, что я ушла, да и любит он меня. Клялся, что не по своей охоте на такое дело пошел. «Пойми, Лизутка, — говорит, — откуда бы мне знать, что у Кузьмы брат на семьсот десятой сидит? Сверху мне сказали, они же и придумали, как с ним лучше поступить. С

них тоже спрашивают за беглецов, особенно за контриков. Вот и вышло указание такое. Y меня хвост нечистый, за восемь лет работы всякое бывало. Не согласился бы я, самого бы в лагерь упрятали. Я же не честного человека, врага убил и по мощника его. Все равно бы Кузьму судили за помощь брату.

Почему следователь, что дело вел, не объявил охотникам, что Кузьма с контриком тем братья? Начальство знало, что они братья, я знал. А следователь слепой?» «Может, и вправду следователь не знал ничего», — спрашиваю я Михаила. «Если не знал, значит начальство ему не сказало, — говорит Михаил, — а не сказало, потому что не выгодно им. Не сам я это дело проклятое придумал! Не сам!! Разве мне нужно было нос совать в чужую командировку?! Своих забот хватает. Да и не своими руками я сделал все... Я к Шуре и к Кузьме пальцем не притронулся». «Ты научил, а Малявин сделал, — говорю я, — оба виноваты». «Заставили научить... Все равно Кузьму в лагерь бы посадили«, — твердит Михаил. А я ему говорю: «Ты одно заладил: Кузьму-Кузьму... вроде там никого другого не было. А Шуру и ее ребеночка тоже в лагерь бы посадили?»

«Сидят же с детьми, слышала, небось», — говорит Мишка.

«Сидят, да не убивают их детей. Как от груди мать отнимет ребенка — и в детдом забирают его». «Какая радость ребенку в детдоме?» — спрашивает Михаил. «Так что ж, — говорю ему, — лучше убивать его?» «А ты бы хотела, чтоб я в лагерь по шел? Начальство б само сказало воралц кто я есть, избили бы

263

они меня до смерти». Три дня уговаривал меня Мишка. Пере силила я себя, поехала. Петьку с собой не взяла, боязно: вдруг охотники про Шуру дознаются. Он у мамы живет, она за ним присматривает. Помогаю я семье. В прошлый месяц ездила к ним, шесть пудов солонины отвезла, медвежатины... Денег даю...

сытно живут они... Я и омуля за Мишкины деньги на базаре купила, отец-то больной совсем, не рыбачит. Вернулась сюда и до сих пор покоя себе не нахожу... ночью со страху часто просыпаюсь: не лезет ли охотник в окно — от них не убере жешься... они и среди белого дня убьют, не побоятся. После Шуры охотники взлютовали на политических. Y них вести как пожар лесной бегут. Вся тайга о Шуре знает. Теперь как прослышат, что политический убежал — все дела бросают и за нихМ в погоню. Живым в зону не приводят... никто от них не уйдет...

— Что ты наделала, Лиза? Сколько жизней невинных от няли — и ты молчишь! Как ты живешь с ним?!

— Не спрашивайте, доктор... Когда он в постель лезет ко мне — чисто гадюку холодную за пазуху суют... Не хотела я ребенка от него... Грех большой, Любовь Антоновна, а не хо тела...

— Ты веришь, Лиза, что политические убивают жен на чальников?

— Верила, пока вас не встретила. Думала, что со зла они могут все сделать. Охотников не тронут, а начальство не по щадят... Они ж тоже люди... Y политических столько злобы к нам накопилось, что выплеснись она наружу, всех бы нас за давила. А теперь поговорила с вами — и сомневаюсь в мыс лях своих прежних. Если б защищать стали своих, когда я про Шуру сказала... Не мучайте меня, Любовь Антоновна... Я и так о Шуре терзаюсь...

— А о людях? О тех, кого убивают?

— Их тоже... жалко... теперь... когда вас узнала. Только, может, вы одна такая?! — безнадежно вздохнула Лиза.

— В лагерях есть люди лучше меня.

— Страшно, если так. Я почему на Мишкино бандитство сквозь пальцы смотрела? Думала, поделом вору и мука... Спа сли вы меня. Вчера услышала, что избил он вас, вся ходуном заходила. Мишка и слушать меня сперва не захотел... Я ему

264

говорю, что уеду, а оп мне свое: «Не поведу доктора домой.

Доложат в управление — расхлебывайся...» Долго с ним по пусту спорили, сердце зашлось у меня. Потом говорю ему: «Не приведешь доктора — охотникам расскажу про Шуру».

«Не посмеешь: саму убьют!» — запугивает меня Мишка. «Знаю что убыот, — отвечаю ему, — а расскажу». Посмотрел он на меня, видит, что серьезно сказала, опять стращать стал: «Убью и зарою! В тайге не найдут... Скажу, что ты к родным уехала».

«Убивай!» — твержу ему. Не посмел, однако, тронуть. Любит он меня.

— Почему ты не успела предупредить Кузьму?

— Мишка сказал, что завтрашней ночью Кузьмин брат по бежит. Потом Мишка мне признался, что он нарочно Маляви на на одну ночь обманул. Когда вышли они из дома, Мишка ему сразу топор лагерный подсунул — спрятал он загодя то пор возле дома — и в ту же ночь Малявин порешил Шуру... И

Кузьму... И брата его...

КОЛЬЦО

— Капитан не может нас подслушать?

— Не сомневайтесь, Любовь Антоновна! Я услала Мишку.

Мы договорились с ним, чтоб он часа на два из дома ушел, когда вы придете. Иди, — сказала ему, — с глаз подальше, пока мы с доктором не поговорим. Узнаю, что подслушивал — я свое слово исполню... тогда тебе одно останется: убить меня. Мишка трусливый... Это он с вами геройствует... А как дойдет до дела — в кусты.

— Ты не слышала, Лиза, что случилось с Жарковой?

— Михаил говорил, что ее в скорости на больницу отпра вили. Я дома в то время жила, в точности не знаю. Может, Мишка и соврал... ему не в новинку.

— В нашей зоне девушка одна есть, Рита. Страшно мне за нее. Капитан обещал, а...

— Я постою за нее, Любовь Антоновна! Не дам ей про пасть.

— Капитан говорил, что пятерых в больницу отправит.

265

— Отправит, доктор! Жива не буду, но отправит! Я про слежу!.. И вы поезжайте с ними... Останетесь тут — и я не услежу за вами. Так сделают, что и не подкопаешься... Миш ка умеет... Уедете вы, одна я останусь с барбосом своим...