Чтение онлайн

Слова оборвались. Уйти? Сбежать? Я не знала, какое из них страшнее.

Я поднялась. Мир накренился. Стены вытянулись, будто дышали, а потом рванулись ко мне. Стеклянный стол вдруг показался бесконечным, как зеркальный коридор. Полки с книгами дрогнули, расплылись, словно нарисованные акварелью на влажной бумаге. Свет сверху вспыхнул, ударив в глаза — и лицо Ирины Викторовны превратилось в восковую маску с двумя черными провалами очков.

— Вероника, сядь. Ты сейчас упадешь. Я вызову…

— Нет! — крик сорвался раньше мысли.

Она застыла. Я поймала себя на том, что дрожу всем телом, и попыталась вернуть лицо доктора Вероники — профессиональное, сдержанное, чужое.

— Нет. Спасибо. Мне просто… нужно принять таблетки. Они в кабинете. Все в порядке. Правда.

Я не дождалась ее реакции. Отступила к двери, не поворачиваясь спиной. Ее взгляд чувствовался физически — тонкий, ледяной, будто лезвие скальпеля, вонзающееся между лопаток. Пальцы нащупали дверную ручку.

Ирина Викторовна не двинулась. Лишь следила. Ее лицо утратило мягкость, словно кто-то стер с него человеческие черты. Ни заботы, ни участия — только холодная оценка. Взгляд специалиста, поставившего диагноз и довольного результатом. Или охотника, который остановился у края ловушки и просто наблюдает, как жертва тщетно пытается выбраться.

Я вывалилась в коридор, захлопнув дверь за спиной. Глухой звук расколол тишину, как выстрел.

Стоя спиной к стене, я пыталась отдышаться. Воздух был вязким, тяжелым, будто пропитанным испарениями страха.

«Гелиос». Моя клиника. Моя крепость.

Но теперь я знала: я больше не врач. И даже не пациент.

Я — добыча.

Я оттолкнулась от стены и сорвалась с места. Мне нужно было в кабинет. Нет — домой. Хотя и дома уже не существовало. Не было места, где можно спрятаться. Я просто бежала.

Мир вокруг размывался. Я не видела коридора, не различала свет. Глаза цеплялись за тени, что скользили по полу, будто живые, тянулись за ногами, стараясь остановить. Три шага — и я врезалась в стену. Только это была не стена.

Что-то твердое, теплое. Тело. И запах — густой, узнаваемый, сандал и табак, едва уловимая нота цитруса. Странно: я смотрела на мир расфокусированным зрением, но зато обоняние различало даже самые слабые ароматы. Марк.

Сильные пальцы сомкнулись на моем локте, удерживая от падения. Слишком крепко, как будто он ждал меня именно здесь, знал, куда я сверну. Я вырвалась бы, если бы не оцепенение, которое сковало мышцы. Я просто стояла, вдыхая его запах — омерзительно знакомый.

Я подняла взгляд. Он был рядом, слишком близко, так, что я видела мельчайшие поры на его коже. Ореховые глаза смотрели с тревогой — безупречной, выверенной тревогой.

— Вероника? — его голос звучал низко, почти с испугом. — Ты бледная как полотно. Ты в порядке?

Тревога. Совершенная, без единой фальши на поверхности.

Точно такая же совершенная, как камин, который он разжег в тот вечер. Как «материнская» мягкость Ирины Викторовны. Как идеальная сладость фисташкового круассана. Все это — части одной игры. Она пугает, он утешает. Добрый и злой коп. Ловушка, сработавшая с хирургической точностью.

Его прикосновение не просто жгло — оно оставляло след.

Я ощущала тепло его ладони сквозь тонкий шелк рукава, и от этого хотелось вывернуться наизнанку. Кожа сообщника. Рука того, кто видел все. Кто принадлежал Тени. Омерзение прокатилось волной, подступая к горлу; оно оказалось сильнее самого страха.

— НЕТ!

Я не поняла, выкрикнула ли это или прорычала. Резким движением вырвала руку, ногти впились в его пальцы, ткань блузки затрещала — и плевать. Главное — не дать ему коснуться снова. Я отшатнулась, ударившись спиной о стену, и вскинула руки, будто могла стряхнуть с себя остатки его тепла.

— Не трогай меня!

Он застыл, пораженный. Его лицо изменилось — беспокойство исчезло, оставив только шок. Чистый, непонимающий, человеческий. Он смотрел так, словно я ударила его ножом.

— Вероника… — начал он, делая шаг вперед.

— Не подходи!

Я рванула с места. Теперь — по-настоящему. Не к лифту. Ни за что! Я не позволю им запереть меня в коробке. Коридор потянулся, звуки исказились, и я бежала, едва касаясь пола, к запасной лестнице, к тяжелой двери с красной табличкой «ВЫХОД».

— Вероника, постой! — голос Марка догнал меня, уже не мягкий, а приказывающий.

Я ударила плечом по металлической ручке, дверь распахнулась с лязгом. Воздух лестничной клетки обдал холодом и пылью. Я вывалилась наружу, а за спиной эхом гремело мое имя, перемешиваясь с его лживой заботой, и разносилось по бетонным пролетам, гулко, как в подземелье.

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной, и ее грохот отозвался гулким эхом по бетонной шахте лестницы. Я бежала, не разбирая ступеней, не ощущая собственного тела. Не помню, как преодолела два пролета — будто пространство между этажами исчезло, и я вдруг оказалась перед дверью с белой табличкой «Туалет».

Я ворвалась внутрь, резко повернула замок. Щелчок. Тишина.

Я прижалась лбом к кафелю — холодному, чуть шероховатому, с едва заметным сероватым налетом, — и жадно втянула в легкие резкий запах хлорки, дешевого освежителя и металлической влаги. Вдох. Выдох. Я заставила себя дышать. Я — психотерапевт. Я знаю, как дышать.

Ты в безопасности. Ты в клинике. Это не «Запертая комната». Это всего лишь туалет.

Постепенно я распрямилась и посмотрела в зеркало. Под потолком гудела длинная флуоресцентная лампа, заливая помещение мертвенно-белым светом. От ее монотонного гула в висках возникал звон, будто кто-то натянул струну прямо внутри черепа. Свет падал на отражение — и я увидела то, что трудно было назвать собой.

Из зеркала на меня глядело существо, загнанное и безумное. Волосы выбились из узла, глаза превратились в два черных, расширенных от ужаса зрачка. На рукаве зияла дыра, порванная ткань напоминала след хватки. На груди — пятно засохшего кофе, как ожог.

Мы смотрели друг на друга: я и она. И обе понимали, что видим нечто пугающее.

— Это совпадение, — прошептала я, но голос прозвучал хрипло, чужим тембром. Женщина в зеркале не верила. Губы ее дрожали.

Я вцепилась в края ледяной фаянсовой раковины, будто в поручень над пропастью.