Чтение онлайн

— Знаете, доктор… — произнесла она тихо, глядя на свои обкусанные ногти, — мой страх… он изменился.

Холод начал подниматься от ног, пробираясь по позвоночнику, как тонкая струйка инея. Я сжала ручку под столом, пытаясь вернуть телу контроль.

— Изменился… как?

— Раньше… — Катя запнулась, подбирая слова. — Раньше я боялась тесноты. Что стены сойдутся, что воздуха не хватит. Вы помните.

— Да, — кивнула я. Маска доктора Вероники снова легла на лицо, как ледяной грим.

— А теперь… — она поежилась, будто рядом прошел сквозняк. — Теперь я не боюсь стен.

Она подняла глаза и произнесла почти шепотом:

— Теперь мне кажется, что в тесноте… со мной кто-то есть.

Холод достиг сердца.

Якорь фактов. Якорь фактов.

Это просто перенос. Проекция. Персонификация страха. Классика.

— Я… я не понимаю, — солгала я, чувствуя, как во мне просыпается тот самый ужас, которому я запрещала дышать.

— В лифте, — продолжила она. — Я ехала… и вдруг поняла, что за моей спиной, в углу, кто-то стоит. Хотя там было пусто. Мне не стало тесно. Мне стало холодно. Он просто… смотрел.

«Я вижу тебя насквозь».

«Кто-то, кто там уже живет».

«Он просто смотрел».

Мой монстр. Мой Силуэт. Мой «Наблюдатель».

Он вышел из моего кабинета. Из моего транса. Из ноутбука.

Он теперь ездит в лифтах с моими пациентами.

— Катя, — я заставила свой голос стать ровным, почти гипнотическим. Это было оружие, единственное, что у меня осталось. — Это просто новая форма вашей тревоги. Раньше она была безличной, теперь мозг дал ей… форму.

— Форму? — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Какую?

Я почувствовала, как губы сами произносят:

— Темную. Высокую?

Катя побледнела, как бумага, и медленно кивнула.

Внутри меня что-то оборвалось.

Я не помню, как довела сеанс до конца. Слова вылетали автоматически: дыхательные упражнения, концентрация на телесных ощущениях, контроль паники. Я говорила, что все будет хорошо, и знала, что лгу.

Когда дверь за Катей закрылась, я осталась сидеть, вцепившись в стол, будто в якорь посреди шторма. Мир вокруг был неподвижен, но я чувствовала — воздух дрожит.

Это больше не моя личная паранойя. Это — эпидемия.

Я поднялась резко, стул покатился назад. Нужен воздух. Вода. Тишина. Или увольнение. Или костер, в котором сгорят все мои тексты.

Я вышла в коридор — почти бегом — и едва не столкнулась с Марком.

Он выглядел иначе: усталое лицо, тусклые глаза, небрежно расстегнутый ворот рубашки. Никакой игры, никакой опасной легкости — только человеческая утомленность.

— О, Вероника, — сказал он, проводя рукой по волосам. — Ты не видела Ирину? Она рвет и мечет.

Я смотрела на него, всматриваясь в каждое движение, каждый изгиб губ, ищя тень насмешки, угрозу, след маски.

Ничего. Только усталость и раздражение.

— Она хочет этот идиотский отчет по мюнхенской группе, — пробормотал он, сверяясь с телефоном. — Уже три пятнадцать, я даже не обедал. Если я не сдам его сейчас, она…

Я уже не слушала.

Мысли плескались, сталкиваясь, как ртуть.

Он заразил Катю. Или я заразила?

Может, он — носитель? А может, Катя — источник? Может, Силуэт родился не во мне, а в ней, и я — всего лишь отражение?

— Прости, — выдавила я. — Я не видела.

Я обошла Марка, не глядя. Его слова растворялись в воздухе, не оставляя следа.

У меня не было времени для отчетов и офисных бурь.

Потому что где-то в лифте моей пациентки стоял мой монстр.

Дверь моего кабинета почти закрыта — оставлена щель, узкая, ровно на палец. Этого достаточно, чтобы слышать звуки из коридора, но недостаточно, чтобы кто-то мог войти без предупреждения. Уже на следующий день я сидела за столом, даже не делая вид, будто работаю: просто смотрела на эту щель, как будто от нее зависела моя безопасность.

Каждый звук за дверью превращался в угрозу.

Тяжелые шаги Сергея Петровича — архив, подвал, он знает про мой страх.

Звонок телефона в регистратуре — они говорят обо мне.

Тихий смех из комнаты отдыха — Марк. Он рассказывает про мой психоз. Они смеются надо мной.

Я избегала всех. Утром столкнулась с Ириной Викторовной у кулера — случайная встреча, но ее хватило, чтобы день пошел под откос. Она улыбнулась мне своей «материнской» улыбкой, той, в которой забота всегда чуть теплее, чем нужно, — и в этом тепле чувствовалась угроза.

«Вижу тебя насквозь», — будто произнесла она беззвучно.

Я развернулась резко, изобразив, что что-то забыла, и почти бегом вернулась в кабинет. Ее улыбка еще долго липла к спине — как паутина, тонкая, сладкая и ядовитая.

Полчаса назад в дверь постучал Марк.

— Вероника? — его голос доносился через щель, мягкий, настойчивый.

Я застыла.

— Я принес тебе кофе. Из «Алхимии». Ты вчера…

Он пытался войти, но не решался, и от этого его «забота» казалась еще более навязчивой. Словно он просовывал ее в мой мир, как щупальце — осторожно, но настойчиво.

— Я… я на видеозвонке с пациентом, — солгала я, не двигаясь с места.

Молчание.

— … А. Ладно, — наконец сказал он. — Я оставлю его здесь, на полу. Выпей.

Я ждала, пока звук его шагов растворится в коридоре. Лишь потом посмотрела на стаканчик, стоящий у двери. Пластиковая крышка, тонкий след пара.

Яд.

Я не притронулась.

Они все знали. Это не заговор — нет, нечто куда хуже. Это инфекция.

Мой страх, мой Силуэт, моя выдуманная тень — она вырвалась наружу и теперь заражает других.

Или, возможно, они уже были заражены.

Ирина. Марк. Катя. Сергей.

Они не люди — актеры в чужом спектакле, в его спектакле.

Их слова — «слежка», «насквозь», «скрип» — это не случайность, не совпадение. Это реплики.

Он пишет сценарий, а я все еще притворяюсь, будто контролирую текст.

Дома я вошла в свой кабинет, и тишина встретила меня глухим звуком, как будто стены дышали медленнее, чем нужно. В углу сиротливо стояло старое велюровое кресло — то самое, из которого я наблюдала за собственными страхами. На столе — диктофон, немой свидетель моих исповедей. Рядом — черный, тяжелый блок ИБП с крошечным зеленым огоньком, мерцающим, будто насмешливо подмигивающим. Все это теперь казалось ненужным — инструментами человека, который когда-то верил в порядок и терапию.