Чтение онлайн

Тук… Тук…

Я толкнула дверь. Кабинет был темным. Лишь тусклый зеленый огонек на блоке ИБП и бледный прямоугольник окна, за которым спал мертвый город.

Я сделала шаг внутрь. Звук был здесь. Он заполнял комнату. Я пошла к столу.

Тук… Тук…

Он играл, издеваясь над моим ритуалом. Я дошла до стола, шаря рукой по поверхности. Телефон. Диктофон. Чашка. Метронома не было.

«Нет, — вспомнила я. — Я убрала его. Я… я боялась». Моя рука, дрожа, нашла ручку верхнего ящика стола. Я дернула. Заперто. Я пошарила в чашке, где хранила мелочь. Ключ. Я не помнила, как запирала ящик.

Щелк. Ящик выдвинулся. Тук… Тук… Звук не стал громче. Он все еще был в комнате.

Я засунула руку внутрь, разгребая старые блокноты, ручки. Мои пальцы наткнулись на него. Маленький, деревянный, пирамидальный. Я вытащила его.

Он был тихим. Он был холодным. Грузик был опущен. Маятник был закреплен скобой. Он был выключен. Он был мертв.

Я держала его в руке.

Тук… Тук…

Звук продолжался. Я медленно, очень медленно, подняла голову. Я держала в руке беззвучный прибор. А звук…

Он шел не из ящика. Он шел не со стола. Он шел из самого темного угла комнаты. Туда, где стоял фикус. Туда, где не доставал ни свет ИБП, ни отблеск уличных фонарей.

Тук… Тук…

Звук шел из него. Он был там. Он не ждал меня в трансе. Он сидел в моем кабинете, в темноте, в трех метрах от меня. И он издавал этот звук. Он подделывал мой метроном. Он звал меня.

Я смотрела в эту тьму, и я видела, как она сгущается. Она была плотнее, чем остальная темнота в комнате. Она была живой.

ТУК… ТУК… Громче. Настойчивее.

Я закричала. Беззвучно. Я бросила метроном. Он с грохотом упал на пол. Моя рука. Трясущаяся, не моя. Она метнулась к столу, к лампе, подключенной к ИБП. Я нащупала выключатель.

ЩЕЛК.

Резкий, желтый, спасительный свет ударил по комнате, выжигая тени.

…тук…

Звук оборвался. Не затих. Не замедлился. Он просто прекратился. Мгновенно. Словно я щелкнула выключателемина лампе, и на нем.

Я стояла, дрожа, тяжело дыша, посреди залитого светом кабинета. Я посмотрела в угол. Фикус. Просто фикус. И тень за ним. Обычная, плоская тень от лампы. Ничего.

Тишина. Она была оглушительной. И я знала. Он не исчез. Он просто… затаился, когда я включила свет.

Сквозь узкую щель в шторах в комнату пробивался утренний свет, рассекая пространство хирургическим лезвием. Солнце безжалостно подчеркивало каждую пылинку, каждый перекос мебели, словно провело инвентаризацию моего утра. Я сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, пытаясь собрать остатки сознания в единый пульсирующий ком.

Голова раскалывалась так, будто череп сжимали двумя ладонями. Во рту стоял химический привкус снотворного. Тело налилось тяжестью, но ум, напротив, отчаянно царапался за возможность удержать реальность — любую, пусть даже самую болезненную. Я медленно оглядела спальню, словно впервые оказалась в ней после долгой разлуки.

Настольная лампа все еще тлела тусклым желтоватым светом, жалким и болезненно неуместным рядом с холодным сиянием утра. На полу, возле ножки стола, лежал мой деревянный метроном — небрежно отброшенный, будто вещдок, выпавший из рук следователя. Ящик стола оставался распахнутым, словно застыв в немом удивлении.

«Сцена преступления», — промелькнуло у меня в голове. Словно не я жила в этой квартире, а кто-то другой, а я — медэксперт, изучающий место происшествия.

Опираясь на подлокотник кресла, я со стоном поднялась. Суставы отозвались старческим хрустом. Я подошла к метроному и легонько пнула его носком тапочка. Он не издал ни звука — даже глухого удара дерева о пол. Я наклонилась, подняла его в ладони, прочувствовала тяжесть корпуса, гладкость лакированной поверхности. Маятник был зажат скобой. Пружина осталась невзведенной. Внутри — ни малейшего намека на жизнь. Просто красивая безделушка из дерева и латуни.

Он не мог тикать. Он не мог.

Я подняла взгляд на угол комнаты — туда, откуда, как я была уверена ночью, шел звук. Ничего, кроме фикуса, пыли на плинтусе и полосы света, режущей тень пополам. Пустота.

И именно в этой голой тишине, сквозь остатки лекарственного тумана, пробилась мысль — ясная, холодная, как ледяная вода, окатившая с головой. Не паника. Не страх. Разум.

«Какая же ты идиотка, Вероника».

Я опустилась в кресло и положила метроном на колени, как пациента, которого предстоит диагностировать. Мне почти хотелось улыбнуться: я не писательница, не героиня дешевого ужастика… я врач. И сейчас, как врач, я смотрела на симптомы.

Пациент: Вероника Андреевна.

Анамнез: длительный острый стресс, нарастающая паранойя, бессонница в течение — сколько уже? — слишком многих дней.

Последнее вмешательство: двойная доза сильнодействующего снотворного.

Я хмыкнула — коротко, сухо, почти каркающе. Кате я бы поставила диагноз за пять минут. Гипнопомпическая галлюцинация. Та, что вырывается в момент пробуждения, когда сознание еще плавает между тенью и светом.

Мозг, забитый страхом и залитый химией, не успел проснуться полностью. Он вынырнул из тьмы, прихватив с собой кусок ночного кошмара, и прилепил его к комнате, как ярлык на чужой чемодан. Все до смешного просто. До унизительной банальности.

Я продолжила разбор механики своего страха. Почему именно метроном? Потому что он — символ моего ритуала, проводник в ту самую бездну, которую я сама себе вырыла. Почему звук возник из угла? Потому что углы — моя слабая точка, место, где я инстинктивно жду угрозу. Мозг всего лишь наложил звук на заранее подготовленную декорацию.

Не Силуэт пришел в дом. Не тварь из глубин моего романа. Это был мой собственный измученный, отравленный таблетками мозг, который стучал в череп изнутри и буквально умолял: «Спаси».

Не вторжение. Симптом.

А если есть симптом — существует и болезнь.

А если есть болезнь — есть и лечение.

Я не одержима. Я не жертва. Я просто… была больна. И это вдруг оказалось самым обнадеживающим выводом за последние недели.

Я вскочила на ноги, подошла к окну и одним резким движением раздвинула шторы. Солнечный свет хлынул внутрь, смыл остатки ночи, разом прогнав призрачные тени, на которых еще держался мой страх.

Всего лишь слуховая галлюцинация.

Всего лишь мозг, доведенный до предела.