Чтение онлайн

И если я знаю природу кошмара — я смогу вернуть себе контроль.

Я действительно в порядке. Или, по крайней мере, теперь точно знаю, как туда вернуться.

Я зацепилась за факты, как утопающий — за корягу в ледяной воде.

Факт №1: ночной кошмар представлял собой гипнопомпическую галлюцинацию.

Факт №2: ее вызвали стресс и удвоенная доза снотворного.

Логический вывод: сегодня, когда никакой химии во мне нет, я усну естественным, спокойным сном.

Я лежала в кровати и чувствовала, как меня постепенно окутывает ровное, холодное спокойствие. Свет в коридоре был погашен, дверь в кабинет прикрыта — не заперта, не защищена, лишь отделяющая пространство одной тонкой пластиной дерева. Это не выглядело обороной. Это выглядело решением человека, который определил источник своей тревоги и постановил: панике больше здесь не место.

Я не чувствовала себя загнанным зверем. Я ощущала себя врачом, который наконец поставил верный диагноз собственному мозгу. Я была трезва, ясна, логична. Каждый нерв, казалось, приходил в порядок. Сон накрыл меня почти сразу — плотный, естественный, тяжелый, как теплое одеяло, наброшенное на плечи.

…

Пробуждение оказалось столь же резким, как и накануне. В одно мгновение я распахнула глаза, не продираясь сквозь дремоту, будто кто-то — невидимый и властный — включил меня, щелкнув выключателем. Я лежала на спине, вглядываясь в потолок, и тишина вокруг была настолько абсолютной, что казалась отдельным существом.

Тело слушалось меня полностью — никакой ваты, никакой химической ошеломленности. Мозг работал чрезмерно ясно, почти болезненно. Я медленно повернула голову к прикроватной тумбочке. Красные цифры электронных часов светились в темноте.

3:14.

Я зафиксировала взгляд. Даже дышать не решалась. Цифра «4» едва заметно дрогнула, словно собиралась прыгнуть вниз, уступая место следующей. Она исчезла. Появилась «5».

3:15.

Я выжидала. Длинные секунды расползались, как густая смола. Комната стояла в мертвой неподвижности. Не было ничего.

Я выдохнула — медленно, осторожно — и почти позволила себе расслабиться. Это был просто сон. Вся прошлой ночь — лишь химический шум, подселенная мозгу ложь. Я в порядке. Мой организм просто…

Тук…

Все внутри меня обрушилось. На мгновение я перестала существовать.

Тук…

Звук. Тот самый. Невыразимо спокойный, ровный, механический — будто кто-то отбивал такт чужому дыханию. Он шел из-за стены. Из кабинета.

Нет. Нет, нет, нет. Я не под снотворным. Я не сплю. Я бодрствую. Это не продукт мозга. Это — реальность.

Тук… Тук…

Он не просто повторялся — он звал. Так же неотвратимо, как в ту ночь, будто продолжал прерванный разговор.

Я приподнялась, и сердце заколотилось так неистово, что каждый толчок отдавался в горле. Но сквозь дрожь вдруг проступила другая часть меня — врач, наблюдатель. Не жертва. Экспериментатор.

«Это эксперимент, — сказала я себе, едва слышно, ощущая, как собственный голос дрожит и гаснет в тишине. — Если это галлюцинация, она подчиняется правилам. Ей нужен темный фон. Она боится света».

Тук… Тук…

Звук нарастал, будто тот, кто его создавал, почувствовал мое пробуждение, мою сосредоточенность… вкус страха.

Рука медленно потянулась к лампе. Пальцы дрожали так сильно, что я никак не могла попасть в небольшую кнопку.

ТУК… ТУК…

Звук стал настойчивым, властным, почти раздраженным. Я ударила по выключателю ладонью.

ЩЕЛК!

Резкий свет полоснул по глазам, ослепив на мгновение, отбелив комнату до неестественной яркости.

…тук…

Звук оборвался. Не затих, не угас, а исчез — в том самом месте такта, на котором его застал свет.

Словно лампа и он — часть одной цепи.

Тишина обрушилась внезапно, как глухая стена.

Я сидела среди ярко освещенных простыней, в абсолютно безопасной, абсолютно пустой спальне, и меня била дрожь — не животная, истеричная, а осмысленная, холодная. Дрожь понимания.

Рациональная теория о гипнопомпической галлюцинации разрушилась мгновенно и бесповоротно. Никакой химии. Никаких сонных провалов. Только я. Только реальность. И он.

Это не мой мозг играл со мной. Это кто-то другой принял правила игры.

«Я стучу — ты включаешь свет. Ты включаешь свет — я исчезаю».

Это был диалог. Это было взаимодействие. Это были правила, которые задавала уже не я.

Я медленно повернула голову к закрытой двери кабинета. Дерево выглядело безобидным, почти домашним — и оттого еще более ужасным. Потому что за ним находилось нечто терпеливое, любопытное. Нечто, что больше не ждало ритуалов, не нуждалось в моем трансе или погружении.

Граница, которую я так упорно пыталась провести между реальным и выдуманным, между кабинетом и домом, между текстом и жизнью, — растворилась.

Он просачивался. Он уже здесь.

И он уже жил не только в моей голове.

Якорь исчез. Факты, на которые я еще пыталась опираться, рассыпались под пальцами, и реальность «кровоточила» так густо, что швы между внутренним и внешним перестали различаться.

Я сидела на полу в залитом солнечными бликами кабинете и ясно ощущала присутствие в углу: не зрением — чем-то более древним, первобытным. Он не показывался, но его ожидание сгущало воздух так ощутимо, будто это была тень с собственным пульсом. Свет больше не служил границей. Он лишь освещал место, где он стоял.

Я не могла пойти в «Гелиос». Я не могла видеть Марка. Я не могла видеть Ирину. Я не могла смотреть в глаза своим пациентам, зная, что я не могу помочь даже себе. Я не могла спать. Я не могла есть. Я была наедине с ним, и он побеждал.

Оставался последний путь. Я не могла пойти в обычную клинику. Я знала, что меня ждет. Я сама работала с такими. Острый психоз, бред, галлюцинации. Меня бы немедленно госпитализировали, накачали нейролептиками и превратили в овощ. Они бы «лечили» симптомы, не понимая причины. Они бы отняли у меня не только мой страх, но и мой разум. Они бы отняли у меня мою книгу.