Чтение онлайн

— Путь к истине сложен. Прост. Невозможен, — прокомментировал Страж.

Наконец Вован окунул в воду лицо и сделал первый глоток. За ним второй и третий. Вскоре Полпорядка пил полным горлом, будто загнанная лошадь, не чувствуя насыщения. И вдруг постиг, что понимает не вселенную, но то, как на яйце образуется скорлупа, идеальная и ровная. Понимает, что когда приходит время эту скорлупу ломать — появляется новое бытие. Понимает, что Порядок — вещь временная, и даже Правило может меняться. Лишь одно правило неизменно — поток силы жизни. Ничто его не останавливает, даже смерть, а жажда жизни приводит всё живое в кокон истин, правд и порядков, и дарит смысл даже самому бессмысленному явлению и существу, вроде работяги, мотающего срок за пьяную мокруху. Находит ему место, время и назначение, а после облекает в скорлупу и отправляет по Яйцекладу — соблюдать общее правило жизни. Много силы — разорвёт, мало силы — сплющит.

Таким образом понял Вован загадку воды, и не понял, и усомнился, что понимание необходимо. Какой бы сладкой ни была Истина, нет смысла её глотать, раз Вован в великой тайне жизни лишь песчинка среди прочих, подобных. И Беспредел — песчинка. Он поднял к небу мокрое лицо и заплакал, словно маленький. Слёзы стекали в рот, солёные из людского глаза и безвкусные из янтарного. Ему казалось, ещё немного питья — и он бы увидел будущее, получил бы ответы на все вопросы — и ушёл бы ни с чем.

— Молодец. Глупец. Промолчу, — в три голоса произнёс Страж. — Смог. Провалился. Сохранил статус-кво. Были другие, пили другие, так их по вселенным размотало мелкими брызгами. Но не тебя. Ты полон, целен, в порядке.

Вован утёр ладонью рот, ожидая неизбежного.

— Останься, — произнёс Страж. — Прочь! — возразил себе же он.

Трёхглавая птица слетела со своего Т-образного шеста и ударила Вована в грудь. Он проснулся, весь покрытый потом — и не проснулся.

Ложное пробуждение крепко-накрепко держало его в кулаке, Полпорядка снова оказался в Яйцекладе, полном молний, больших и малых. Только больше не один. Рядом с ним сидело животное, уже виденное когда-то в похожем сне, который не был сном, и даже не животное, а разумный абориген. Каждая его шерстинка стояла дыбом, потрескивая от электричества, отчего казалось существо особенно округлым и пушистым. Её шерстинка.

— Мой господин и яйценосец велел тебе помочь, — сухо сказала аборигенка. — Я б не стала, ты же кожаный, только он с яйцами и не должен огорчаться. Дай мне лапу.

Полпорядка послушно протянул людскую руку.

— Не эту, — фыркнула аборигенка, — а голодную.

Он протянул янтарную руку, но прикоснуться опять не смог ни к ней, ни к молниям.

— Сперва — волна, — строго сказала собеседница. — Затем — искра.

Она зажмурилась, приоткрыла пасть, шерсть затрещала громче молний, и Вована шарабахнуло таким зарядом электричества, словно он снова оказался в шлюзе нуль-точки, работающей на полном ходу. Замкнуло и пропитало ослепительным сиянием, поглотившем тьму Беспредела и раздутое брюхо его точки сборки впереди. Полпорядка конвульсивно задёргался в кабине Сеятеля, напитывая его первозданной энергией, отдавая всё, что взял взаймы у вселенной. Агрегат взревел, рванул вперёд, ввинтился, врезался, вошёл в точку сборки древнего Стража, и бесшумный белый свет заполнил мир, а затем святой огонь поглотил оба Порядка, правильный и неправильный.

А-а-аминь.

Она быстро замёрзла — дурную шутку сыграла привычка бегать голышом, дававшая прекрасную возможность прятаться. Теперь достоинство превратилось в недостаток: от холода и пронизывающего ветра мутированная кожа не защищала, и Каа стала беспомощной, как щенок ветерка или ребёнок, которым, по сути, всё ещё являлась. Увы.

Больше не было янтарного гриба, угрожающему небесам подобно гигантскому кулаку, изнутри светящегося белым и синим, поглощённым за множество дней и ночей электричеством — лишь хаотичная, бурлящая масса на полгоризонта, которая, казалось, потеряла к беглецам всяческий интерес, однако призвала бурю, чтобы насладиться её энергией. Крошик сказал, что «Страж у-усугубился и стал голодным, как Глотка Су-ути», теперь непогода бушевала в обоих мирах. Каа думала о том, как её родные, защитит ли отчим маму с сестрой, а также о том, уведёт ли матриарх семью достаточно далеко, и есть ли место, где мусты надёжно укроются? «Несправедливо! Если хранители крови есть и в них, то почему прионы спрятали народец Крошика, а мустов бросили на произвол судьбы?» И сама себе ответила — как менее развитых. Эх…

— Всё пропало? — отбивая зубами чечётку, спросила Каа. — Мы здесь умрём?

— Может и у-умрём, — задумчиво ответил Крошик сквозь завывания пурги. — А может и нет. В любой момент может стрястись что у-угодно. Эй, собирайтесь, девки, в ку-учу!

Ему хватало сил шутить!

Малыш приоткрыл пасть и пустил волны, ощупывая округу.

Они с Катериной сбились вокруг тёплого и пушистого его тельца, Катерина обняла их обоих большой горячей рукой, а снег всё падал, кусая голую спину и ягодицы до ломоты. Вскоре болело и сотрясалось всё тело.

Труп Натана и крепко зажмуренного цефалота, вцепившегося в камни, быстро занесло, превратив в небольшой сугроб. Крошик уткнулся носом в скалу и шёпотом зачирикал, обращаясь к Хранителям почвы. Вскоре те откликнулись — скала под ними начала теплеть и чуть светиться, словно где-то глубоко внутри тлели угли, и Каа прижалась к эфемерному теплу всем продрогшим телом, глядя, как малыш пытается молиться своим божкам и постепенно задрёмывает, впадая в транс.

— Да, нет, возможно, — вскоре произнёс он, и снова замолчал.

Тёплого камня недоставало, чтобы спрятаться от непогоды — снежный ветер завывал в ушах, басовито и часто гремели раскаты грома, словно прямо над ними разместился взвод апокалиптической артиллерии, молнии хлестали во все стороны, разрывая чёрное небо, многие падали в мёртвую воду озера и рассыпались искрами по его бурной поверхности, одна с треском и озоновой вонью врезала прямо по скале неподалёку от беглецов, от удара камень выдохнул протяжный долгий стон, словно был живым. Но чаще всего молнии били в клубящуюся массу на берегу — она их и тянула, пожирая.

Крошик меж тем пребывал в трансе, она чувствовала, как малыш пускает короткие волны в камень под собой, а тот отвечает теплом.

— Путь к истине сложен, прост, невозможен, — произнес малыш во сне скрипучим голоском. Он почему-то перестал тянуть «у».

— Лодку унесло, а так-к бы ею нак-крылись. Жаль, — сказала продрогшая Катерина, зубами отбивая чечётку. — Хоть кусок брезента бы. Ох, чёрт…

Она отпустила Каа, на четвереньках подползла к покрытому снегом учителю, разбросала занос и принялась сдирать с трупа лабораторный комбез.

— Помогай, — коротко велела она. — Ему уже плевать, а мы нак-кроемся.

Деревянными, непослушными руками Каа стала помогать, дёрнула слишком сильно и порвала ткань. От стихии не защищало ни уродство, ни кожа, такая полезная при охоте. К счастью, учитель не успел остыть, его конечности оставались податливыми. Катерина поднимала его, а Каа тащила с безвольных рук рукава: один, за ним второй. Комбинезон наполовину слез, когда ужасная посмертная отрыжка прозвучала из распахнутого рта покойника. Каа бросила полуснятую его одежду и с ужасом отпрянула.

— Он живой! — воскликнула она.

Громыхнуло. Ослепительный разряд атмосферного электричества ударил очень близко от них, прямо в воду, донельзя электризованную и ставшую смертельной ловушкой. Скала снова простонала. Вспышка осветила безумное лицо Катерины с потеками воды на красных щеках, с желваками на скулах, со сжатыми в нитку губами, короткий ирокез, занесённый снегом, и взгляд — суровый, жёсткий, взгляд старшей самки.

— Нет. Помогай.

Она снова обняла труп, приподнимая, и тот ещё раз рыгнул, на этот раз тише и порядочнее, и Каа снова принялась тянуть одежду. Наконец лабораторный комбез был вывернут, разорван и снят. Но, пока они раздевали мертвеца, ветром унесло на край скалы Крошика, и обе женщины с ужасом заметались под раскатами грома по заснеженному пятачку камня. Наконец, нашли его тёплое тельце у хилой, невесть как выросшей сосенки, куда он откатился, безвольный и сонный. Они опять сгрудились вокруг него, худо-бедно накрывшись дерюжкой.