Чтение онлайн

— Нет, нет, только не это, — с негодованием забормотал Крошик, сжимая перепончатые лапки. — Этого просто не может быть, потому-у что это невозможно. Ну-у давай, Глотка, прогрызайся!

Зверь не прогрызся, кажется, просто не мог, словно враз обессилев, и Каа с холодным сердцем безучастно наблюдала, как гибнет, растворяясь в янтарной плоти, их надежда на месть и справедливость.

Или нет?

Долгое время ничего не происходило — чудовищная куколка качалась на месте, словно бой продолжался внутри неё, но в конце концов замерла, а потом и вовсе потекла вниз медовыми струями, превращаясь даже не в прежний гриб — в бесформенную, аморфную массу, расползавшуюся во все стороны, покрывающую берег и лес так далеко, сколько видел глаз. Янтарной мошкары больше не осталось — всё потонуло в жидкой смоле.

— Ебать, — потрясённо и еле слышно сказал Крошик. — Ёбаный наху-уй рот! Страж поглотил Глотку-у Су-ути и переподчинил её Хранителей.

И словно в ответ ему берег хрипло закричал тысячью глоток:

— Голод! Как я голодна… Ж. Жр-рать!

Рванул холодный ветер, вздыбив все до единой волосинки на теле Каа. Слишком холодный, ненормально зимний. Высоко над головой заворчал, усиливаясь, гром, словно невидимые огромные руки прокатили пустую железную бочку — собралась гроза. Вскоре блеснули ветвистые молнии, разрывая небосклон до самой земли. Дождя не было, только атмосферные заряды били всё чаще, прямиком попадая в бурлящую массу победивших архаиков. Кажется, плазма сама вызывала и приманивала молнии! Обезумевший окончательно Страж клубился, напитываясь, насыщаясь атмосферной энергией теперь и этого места.

— Нам пиздец, Люда, — спокойно заметил Крошик.

Новый раскат грома, близкий и оглушительный, как выстрел из пушки, разрезал ночь и погрузил в тишину янтарный мир, и ночь, и озеро.

Что-то нежно и трепетно коснулось шеи Каа, чтобы сразу ужалить холодом. Она протянула ладонь — на неё упала разлапистая снежинка.

Странное чувство узнавания овладевало Вованом. Машина была родной, привычной, хоть и переделанной Светилой. Всё вокруг постепенно становилось знакомым, словно к бабушке на каникулы приехал на хутора. Разумеется, внутри Беспредела ему не нравилось, а вот на хуторах он бывать любил. Как сейчас помнил: колодец у ворот, рядом — дедов велосипед, отданный ему на убой, яблони, роняющие душистые плоды, старая вишня, плачущая съедобным вязким янтарём, и соседский пацан с претенциозным именем Эдуард, впрочем, отличный товарищ для ловли рыбы в пруду да кражи гороха с фермерского поля. В хозяйстве держались поросята, всегда по двое, к рождеству и пасхе. Те весело рохкали в зловонном хлеву, и Вован — в те времена ещё просто Володик — любил смотреть, с каким азартом они поглощают запаренный бабушкой комбикорм вперемешку с картофельными очистками и яичной скорлупой.

Впрочем, имелся на хуторе и дьявол, отравивший ему несколько летних каникул подряд: глинистый петух, такой злющий, что прежде чем выпустить внука гулять, бабушка выходила с палкой и загоняла дьявола в курятник, где запирала на щеколду. «Я сама его боюсь, — признавалась бабушка, — пока попораю хозяйство — пять раз нападёт, так с палкой и хожу, налуплю мерзавца — отстанет». Звали петуха Гариком, в честь Сукачёва. Бабушка купила дьявола в инкубаторе вместе с другими цыплятами и собственноручно вырастила из жёлтого комка пуха. Нежный цыпленок вылинял в глинистого голенастого засранца, и тот всё рос, пока не перегнал других петухов и куриц. Войдя в зрелый возраст, он стал ярким, словно огненный.

Перво-наперво, злодей забил до смерти старого куриного царя и узурпатором воцарился в курятнике и во дворе. Вскоре он держал в страхе не только цепного пса, кошку и собственную хозяйку, но и почтальона, с опаской подходящего к забору, и фельдшера ФАПа, которого соседка вызвала, когда у бабушки прыгнуло давление, и бабкиных подружаек, с великой осторожностью заходивших обменяться сплетнями, в общем, всю округу. Когда он, огромный, размахивая крыльями топтал курицу, Володик пугался — думал, что насмерть убьёт, потом заметил, что ничего плохого не происходит. Куры не особо противились, убегали медленно и прятались скверно, встряхнулась — и дальше клевать пошла. Гонял Гарик даже хуторских коров с дежурным пастухом вместе — небольшое стадо хуторяне пасли по очереди, каждый коровий владелец — один день. Свою часть вселенской пизды получали все, в том числе живущий через улицу индюк, также известный скверным нравом.

— Почему ты его не зарежешь? — с негодованием спрашивал Володик у бабушки.

— Не могу, — отвечала та. — Ястреб как-то сел во дворе — петух его оттрепал, очень сильный. Лиса забралась, лаз прорыла — тоже огребла, весь курятник в клочьях рыжей шерсти был. Крыс давит — не перечесть, сколько истребил. Гадюк забивает, не раз видала, затаптывает. А я гадюк терпеть не могу, боюсь до смерти.

В последний петушиный год Володик решил, что хватит терпеть унижение. Отчасти способствовал решению соседский Эдуард, который все науськивал да ерничал: «Уж я б ему как мотыльнул — сразу в борщ! А ты ссыкун». Вован долго злился и, дойдя до ручки, взял палку, готовясь проучить пернатого задиру. Страшно было — не то слово, сердце уходило в грязные пятки, торчащие из рваных сланцев — хорошую обувь у бабушки носить не полагалось, дабы не испортить. Палка от швабры была даже лучше бабкиной — длиннее и толще, с маленькой проволочной рогаткой на конце. Ею бабушка аккуратно раздвигала шторы на окнах, чтоб не сорвать карниз.

Вован представлял себя рыцарем, идущим на дракона, и первобытным охотником, добывающем медведя, и шиноби Анбу, призванным прогнать иномирного дьявола, а шторная палка мнилась волшебным копьём. Бабушка в это время занималась обедом — варила борщ и сворачивала налисники с творогом. Безнадзорный Вован бросил комиксы и отправился на битву.

Дьявол нашёлся в огороде. Он с гаремом рылся в грядке с огурцами, а когда находил червей или лопух, покрытый слизнями — кудахтаньем созывал подопечных, тогда куры бросались к нему со всех сторон, глядеть, чем порадует повелитель. Можно было легко пройти к велосипеду, тихо вывести его за калитку и махнуть на пруд, или к Эдику — петух и не увидел бы. Можно было поссать в деревянном туалете и вернуться назад, к комиксам в планшете… Преодолев искушение заняться более мирными делами, Володик направился к куриной банде, остановился неподалёку и свистнул.

Петух в тот же миг увидел его, взъерошил шею и принял боевую стойку. Весь его грозный вид говорил — ты чо, Вован, обурел? Ты, блядь, рамсы попутал? Кроваво-красный гребень с бородой угрожающе качались. Петух злобно изрёк какое-то проклятье на своем наречье, вздыбил перья на шее и бросился в бой. Вован попытался ткнуть в него палкой, но не попал — петух увернулся, а пока рыцарь снова размахивался, желая нанести более меткий удар — налетел как сатана. Он рвал Вована когтями, клевал клювом, бил крыльями, и невозможно было ни прогнать его, ни вылупить. Ещё один наскок разъярённой, встопорщенной птицы — и Вован упал и сдался, впрочем, ещё старался отбить удары босой ногой — сланец потерялся в процессе боя. На истошные Вовкины вопли прибежала бабушка, бесстрашно схватила монстра за крыло и лапы, тряхнула, от чего тот одурел и поутих, и заперла в курятнике. Он с минуту сидел тихо, затем принялся голосить, празднуя победу над большим врагом, которому бабушка утирала слёзы и мазала йодом царапины, некоторые — весьма глубокие. Но унижение было ещё острее, глубже и болезненней, чем рваные раны от когтей злобной птицы. Подобно отравленному кинжалу, оно проткнуло сердце Володика и заразило страхом поражения.

Этот страх всю последующую жизнь шептал Вовану, что тот ничего не добьётся, не стоит и пытаться. Именно он загнал Вована в ПТУ вместо универа, и он заставил схватиться за нож в тот роковой пьяный день.

«Ничего, — думал маленький Вова. — Я подберу оружие получше, надену джинсы потолще, теплую куртку и резиновые сапоги. И шлем нужен мотоциклетный, да. И перчатки! На осенних каникулах ты у меня получишь!!!»

Воплотиться его мечтам о мести не судилось. Осенью бабушка закупала дрова на зиму, в аккурат перед каникулами. Приехал трактор с прицепом, хуторской царёк полез выяснять, где враги и что творится, щеколда слетела и дрова с грохотом посыпались вниз. Петух нашёл свою смерть под грудой брусков и поленьев. Вместо старого доброго врага, вооруженного и защищенного теперь Володика встретила миска заливного холодца с тёртым хреном и мрачная бабушка с красными глазами.

Он вяло ковырял холодное, благоухающее чесноком желе, пережёвывал волокна белого вражьего мяса и ощущал… Разочарование. Проклятая случайность — разболтанная щеколда в прицепе, лишила его сражения и победы. Он не сидел у реки в ожидании, а готовился, даже выменял у товарища мотоциклетный шлем, отдав любимый самокат, и всё равно труп врага проплыл мимо него, точнее, оказался расчленённым в тарелке на столе. Битвы не случилось. Страх остаться избитым, униженным, проигравшим никуда не делся, он по-прежнему сидел глубоко внутри Вована, и порою, как сейчас, поднимал свою холодную, мёртвую голову.

Тем временем малый Строгий Порядок продвигался по огромному Беспределу, оба — части Правила. Сеятель гудел, гигантский нулевой бур бешено вращался, всверливаясь в янтарную плоть, и та расступалась, как лёд перед носом ледокола, как вода перед катером на тяге. Янтарная плоть Беспредела внутри была живой, как его собственная, она текла и лилась, со всех сторон обступая машину, и по началу Вован потуже закрутил стеклоподъёмники, но быстро врубился, что у Сеятеля собственное силовое защитное поле, созданное движением бура. О да-а, янтарная плоть жила собой и в себе, если можно назвать жизнью шуструю нежить. Иногда на машину капала сверху или наползала сбоку поглощённая сущность и мешала обзору, держалась на силовом поле, но внутрь проникнуть не могла, благо быстро деформировалась, лишённая связи с материнской субстанцией. Страж кишел когтями, выскакивающими на дорогу, лезущими прямо под бур, и Вовану приходилось дворниками стряхивать с лобового стекла их части. Кого только не поглотил Вертухай в процессе экспансии да сучьего роста! Были здесь насекомовидные твари всех мастей, с головами людскими и звериными, большие и малые, превращенные в единственную, прежде знакомую Стражу форму — в богомолов, подобных выкопанному в мраморном карьере прежним, диким Вованом. С негодованием и злостью он увидал лицо ребёнка у насекомого размером со среднюю собаку, когда тот распластался на лобовом стекле, безуспешно пытаясь проткнуть его длинными лапами. Личико было спокойным, ребёнок — покорным воле Вертухая, который похитил его у родителей. Впрочем, возможно и те паслись неподалёку. Полпорядка включил дворники и смахнул мальца к хуям собачьим.