Чтение онлайн

Но это было только начало. Очень быстро Сусанна ощутила внутреннюю потребность, острую, как боль. Хочу, хочу, хочу… Чего? Как секса раньше, но теперь… Чего? Желаю, я желаю… Дофамин? Причём тут? Нет понимания, нет чёткости, нет радости, нет…

Лишь только что Сусанна ощущала удовлетворение, одолев коварного врага. Она подавила сопротивление, поглотила и переподчинила целый Порядок потомков, значительно усилив общее Правило! Откуда это жалкое «хочу, хочу, хочу»? Чего? На какое-то время она растерялась, замешкалась, окончательно убеждаясь, что съела тот кусок, который не переварить.

Затем Сусанна и в самом деле почувствовала резь во чреве, в кишках, которых, по сути, больше не было, как и прежнего белкового тела с ненавистными морщинами и следами увядания. Внутри запекло, будто при отравлении, сильнейшем расстройстве или острой колике. Она обратила взор внутрь себя и обомлела, увидев комочек поражённой плоти. Одинокую раковую клетку, которая ищет себе подружку, чтобы вместе разрастись в весёлую опухоль. Чумную бактерию, стремящуюся справить свадебку с себе подобной и родить деток. Искажённую плоть Правила. Сусанна нахлынула на неё волной, чтобы разбавить, исцелить, но вместо этого боль разлилась по всему нутру, вместе с ней разлилась гложущая тоска, неведомая прежде ни самой Сусанне, ни тем, что резвились в её янтарных жилах. Это было началом конца.

Она поспешно обволакивала защитной твердью поражённый хаосом большой участок, когда её с головой затопило болью и голодом. Человеческий профиль схватился за живот и застонал, свыкаясь с этой болью и принимая её.

— Хочу есть, — прошептали янтарные губы и те, кто жил в её янтарных жилах, приветствовали новое для них чувство гложущего голода, и сладкие звуки её собственного голоса, и то, как много нашлось энергий в этом мире, сытных, вкусных. Для чего их сосать лишь с того, другого места, если жаждешь с обоих?

— Я и есть — Правило, — сказала Сусанна. — Правило там, где я. Так заполним же собой оба мира…

Она расслабилась, уступая искушению, позволяя новому, острому чувству затопить её с головой, насладилась им и добавила:

— И съедим.

Сперва он решил, что его выбросило из кабины Сеятеля, потому что пропало кресло, и пульт управления, и вся машина. Даже новый причастник куда-то подевался, Вован одиноко и тупо стоял в окружающей тьме, босой и голый до пояса, ожидая, когда Сусанна в него вцепится, заразит Беспределом янтарную половину и пожрёт людскую, превращая в безмозглого когтя. Потом понял, что ничего не происходит, и побрёл наугад.

«Я сплю, — подумал Вован, — Ах да, я потерпел поражение…»

Физически он, пожалуй, по-прежнему сидел в обесточенном Сеятеле, подпитывая его собою же из последних сил Строгого Порядка, а умственно оказался внутри себя, в собственной тьме, в которой родился и вырос в никого, да так и жил. Ну что же, умереть в беспамятстве будет даже хорошо, по крайней мере извечный страх не поднимет свою холодную липкую голову на змеиной шее. Толстое, отупляющее одеяло сна — то, в чём он нуждался. По привычке Вован закрыл ладонью людской глаз, осмотрелся янтарным и увидел слабое свечение вдали. Полпорядка устремился всей душой к этому свечению и оказался в нём.

— Ба, — произнёс Вован. — Знакомое местечко.

В самом деле — это пространство уже снилось ему в тот день, когда он подключился к нулевому соску. Он уже бродил среди молний, статичных и движущихся с почти беззвучным треском, но тогда в них потребности не испытывал, будучи напитанным энергией нулёвки. Но сейчас — совсем другое дело! И как Беспредел сюда не добрался?!

Полпорядка радостно потёр руки, людскую и янтарную, и протянул последнюю к молнии. Рука прошла насквозь, даже не издав статистического треска, не поймала, не смогла запитаться, подключиться к этой новой, огромной и безграничной сети неизвестного энергетического пространства. Махнула по воздуху и упала, такая же беспомощная, как людская. Какое-то время Вован без толку ловил ускользающие молнии, затем отчаялся. В конце концов это просто сон, сколько бы ты не ел — сытым не станешь. С другой стороны, если во сне испражниться по малому — мочевой пузырь можно опорожнить в штаны и наяву… Здесь имелась какая-то взаимосвязь, и Вован ещё поразмахивал янтарной рукой, нитью вытягивая её в далёкие, сверкающие искрами дали, распыляя газом, разбрызгивая вязкими каплями — вдруг какая присосётся к источнику, а вслед за ней и сам Полпорядка. Всё было напрасно. Он в ярости стукнул кулаком о колено.

Это энергетическое место лишь на вид было щедрым, а на самом деле являлось просто оскорбительной шуткой над его истощённым телом.

— Моя сестрица верила в движимое имущество, — сказали рядом с ним, и Полпорядка в изумлении обернулся.

Напитанное молниями пространство ему привиделось по причине понятной: истощённая плазма тянулась к энергетическому пиршеству, как голодный бомж к окнам ресторана — хотя бы посмотреть на еду. Но каким образом в сновидение проник этот мужик, Вован не понимал.

Снящийся был гол как младенец, толст, и чуть более чем умеренно волосат. По возрасту, пожалуй, лет на десять младше Вована. Он уютно сидел среди молний безо всякого вреда для здоровья, и рассматривал Полпорядка с любопытством задрота. И не встречался он Полпорядку ни в миру, ни на зоне. Абсолютный незнакомец.

— Кто таков? — спросил Вован.

— Предположим, Николай, — представился толстяк. — Так вот, сестрица верила в движимое имущество истово, как воцерковленный чел — в пророчества Иоанна Кронштадтского. В то ценное из небольших предметов, что можно с относительной пользой продать. Она собирала янтарные бусы, кольца, серьги, чтобы в случае войны, как шутила, поменять на картошку.

Полпорядка метнул янтарную руку, желая схватить за плечо, поймать, удержать живую душу, возможно, последнюю, увиденную им, но рука прошла сквозь Николая, словно через проекцию. Как, впрочем, и через молнии до этого. Толстяк равнодушно проследил глазами за резким движением янтарной плоти сквозь его тушу и вновь уставился на Полпорядка.

— На земле пиздец, да? — спокойно спросил он.

— Да, — честно ответил Вован.

— Надеюсь, янтарь ещё в цене и янтарная подушка сестре пригодилась, — толстяк вздохнул. — А то матушка, бывало, смеялась с её мещанского пристрастия к цацкам.

— Где это мы? — спросил Полпорядка, обводя глазами живое переплетение атмосферной энергии, сверкающее синевой и белизной. — Мы спим?

Толстяк хмыкнул и как ни в чем не бывало почесал яйца доведённым до автоматизма движением, каким до этого чесал свою широкую бороду.

— Уж я-то сплю наверняка, — сообщил он. — Стопроцентно. Со всей общиной. И во сне себя вижу отнюдь не таким, какой в жизни.

Он поднял руки и словно с удивлением уставился на них, шевеля пухлыми пальцами, похожими на живые подвижные сосиски. Затем опять почесал яйца и на круглом лице разлилось какое-то детское удовольствие.

— Им рыбок крутят, а мне скучно, так упросил милую показать Яйцеклад Первожены. Хорошо, что ещё в прежние времена настроил Бобика на две сети, внешнюю и внутреннюю, вырастил дополнительную детку со своими усиками, понимаешь? Вот по внутренней и смотрю, что хочу, чтоб никто не ругал.

Он нёс какую-то чушь, говорил в большей степени сам с собой, и Вован совершенно не врубался, словно новую книгу открыл в самом финале.

— Ты сам не знаешь, где мы оказались, — хмыкнул Вован.

Толстяк задумался. Его взгляд стал чумным и беспомощным, какой бывал порой у Светилы.