Чтение онлайн

Двенадцатый — и последний.

Вдруг на глаза навернулись слезы — всего две, в уголках глаз, причем очень симметрично и деликатно. Без всякой шумихи они скользнули по лицу, обращенному к небу, по вискам и пропали в волосах над ушами. Лукас не пытался сопротивляться. Какая разница? Он чувствовал себя сгоревшим изнутри. И настала милосердная тьма.

Его мысли заполонили совсем иные звезды — звезды, которые он когда-то видел не из Корабля.

Из самого темного из всех мест.

Отец поднимает глаза от бумаги.

— Так вот что ты для себя выдумал, мальчик?

На его лице мелькает выражение, которого Лукас совершенно не ожидал.

Испуг. Сострадание. И настоящее замешательство.

«Он удивлен,— мрачно думает Лукас.— То есть я хватил через край». Но отступать нельзя. Он собирает в кулак все достоинство и расплывается в надменной улыбке.

— У меня нет лишних шести недель. Для меня выгоднее этот вариант, чем твои предложения.

Отец смотрит в его глаза с язвительной иронией.

— Для меня тоже, Лукас. Конечно, при условии, что цель моей жизни — нанести тебе травму посильнее, не так ли?

Его губы кривятся — ирония на мгновение сдает позиции и сменяется горечью. «Ему действительно жаль, может быть, он совсем не хотел, чтобы все зашло так далеко, и он от всего сердца теперь хочет простить меня,— думает Лукас.— Ну же, папа, сделай это, если хочешь удивить меня!» Но в этот момент глыбы льда вновь приходят в движение и маска возвращается на место.

— Так и быть, я принимаю твое предложение,— заявляет отец.— Я накажу тебя, как ты сам для себя выбрал. Но призн'aю, я бы к такой мысли сам не пришел.

— Я рад, что это произвело на тебя впечатление,— выдавливает из себя Лукас, стараясь не впадать в полное отчаяние.

Каникулы. Жарко и душно; воздух в комнатке затхлый и совершенно неподвижный. В ней нет кондиционера. Нет окон. Нет мебели. Камень и металл.

— Я бы попросил твой нетлог, Лукас.

Лукас без слов стягивает браслет. Вероятность, что отец забудет отключить ему доступ в Сеть, с ее множеством игр и фильмов, он оценивал примерно на половину процента, так что даже не разочарован.

На самом деле никаких чувств у него нет. Никаких мыслей. Только жуткий страх.

Пока светло, он осматривается и отмечает в памяти, что где лежит: бутылки с водой и ссенским чаем справа, ведро слева. Очень просто. Видеть ремни дрэина на щиколотках необязательно — они уже затвердели от жары как кусок высушенного дерева, и нет угрозы перестать их чувствовать. Оковы соединены длинным канатом, протянутым сверху по кругу. Ноги могут быть в полуметре над полом. Или он может стоять на одной. Или же на всем этом повеситься.

— Я оставляю тебе старый телефон со своим номером на случай, если произойдет критическая ситуация,— добавляет отец.— Но помни: если ты воспользуешься им без целесообразной причины, тебе придется выбирать из двух оставшихся вариантов. Вопросы?

«Погаси уже свет! Уходи! Не смотри на меня, когда я здесь как свинья на крюке мясника!» — кричат в голове Лукаса отчаяние и стыд.

— Нет.

— Ты не передумал?

— Нет.

Сумрак. Еще темнее, когда закрылась дверь. И наконец абсолютная тьма, когда гаснет и свет в коридоре. Звук отдаляющихся шагов. «Я мог бы воспользоваться моментом и писать хорроры,— думает Лукас.— Что-то вроде Эдгара Аллана По; но моя литературная карьера, скорее всего, провалится от отсутствия великих идеалов и недостатка крыс.

И вообще, зачем описывать простую действительность?»

Глаза привыкают к темноте, но нет ни единого отблеска света. Лукас касается ступнями каменной стены. Он беспомощен, как черепаха, перевернутая на панцирь. В голове шумит кровь, а спина влажнеет от пота. Медленно, со скрипом он пропускает в свой разум эту страшную мысль. Это то же самое чувство, как когда человек стоит на ступеньках у ледяного бассейна.

Неделя?!.

Неделю — здесь, в темноте, связанный, голодный, один?!.

Но на такой ужасающий океан времени его фантазии не хватает.

Он судорожно сжимает в ладони телефон и борется с желанием позвонить сейчас же. Просить. Сказать отцу, что передумал. Что угодно! Изо всех сил он старается взять себя в руки, но страх на вкус как опилки с клеем — удушающий комок, после которого в горле все пересыхает. Лукас упрямо сглатывает и размышляет, как долго он сможет выдержать… и каковы второй и третий варианты… и вообще, сколько он будет перекатывать их оба в голове без надежды на однозначное решение. «Вот увидишь, Лукас, через пару часов ты размякнешь, как масло,— думает он с плотоядной язвительностью, которая обычно ему помогает.— Ты будешь вымаливать, чтобы он тебя отпустил. Лыжи к черту. Каникулы к черту. Самоуважение тоже. А пока не решишься, будешь тут корчиться, смотреть на несчастную зеленую кнопку на допотопном телефоне и раздумывать, нажать ли ее».

Лукас ненавидит мучительную нерешительность. И потому тут же решает: «Я хотел этого — пусть так и будет!»

Один взмах руки — и вот он слышит лишь свист во тьме и глухой металлический звук, когда телефон сталкивается с противоположной стеной. Разбитый — наверняка. Непригодный к использованию — совершенно точно. Для Лукаса точно, ведь ему теперь до него никоим образом не добраться.

Какое-то время он не верил, что действительно это сделал. Затем в нем разлилось блаженное облегчение человека, за которым только что догорел мост. А прямо за ним вновь ужас. У него больше нет выбора. Ему ничто не поможет. Он перерезал спасательную веревку.

Тем временем отец живет с уверенностью, что у Лукаса есть телефон. Он не придет посмотреть. Вообще. Никогда.

До Лукаса медленно начинает доходить, на какой ад он себя обрек. Он лежит в ледяном параличе и уже чувствует намеки — легкие, будто пробует первые соленые капли моря, которое должен будет выпить до дна. Он будет пить, пока не захлебнется: оглушающую тишину, ослепляющую тьму. Крайний недостаток внешних стимулов. Ничего, за что могло бы зацепиться сознание. Боже, у него ведь даже нет часов! Из тишины и темноты наступает все отчетливее единственная реальная вещь — дискомфорт. Он так здорово все продумал, что не может встать, ходить, сидеть и даже толком уснуть. Уже ­сейчас ноги немного ­болят от неестественного положения. Через пару часов это станет невыносимым. Кроме того, придет чувство голода.

Уже завтра он будет на дне, физически и психически. Он будет кричать до хрипа, терять сознание и рыдать. А через семь дней…

Через семь дней сойдет с ума.

Лукас медленно вдохнул и открыл глаза. На самом краю его сознания что-то шевелилось — вспышка цветов вне поля зрения, от которой то тут, то там что-то оторвется и вольется внутрь: тут свет, тут какая-то фигура. Его охватил соблазн открыть двери, покинуть воображаемый прочный дом здравого смысла и скользнуть в это бесформенное сияющее великолепие, как рука проскальзывает в герданский шелк: погрузиться в воспоминания и исчезнуть в них как в зыбучих песках, лучше навсегда. Его губы невольно растягивались в улыбке.