Ярл для чужеземки
Шрифт:
Но едва она скрылась за перегородкой, как в личные покои Торвина ворвалась другая группа людей. Старейшины. Весть о ранении ярла облетела поселение быстрее лесного пожара. Их лица были мрачными, глаза горели не беспокойством, а фанатичной решимостью. Самый древний из них, тот самый, что требовал моей казни, воздевал руки к небу, что-то выкрикивая о гневе духов, о необходимости немедленных жертвоприношений и очистительных обрядов.
Они двинулись к постели Торвина, неся с собой священные атрибуты — чаши с темной жидкостью, засушенные травы, ритуальные ножи. Их обряд означал верную смерть. Они убьют его своим невежеством.
Сердце заколотилось где-то в горле. Не думая, отчаянным движением я шагнула вперед и встала между ними и Торвином, раскинув руки, как живой щит. Все взгляды, полные ярости и нетерпения, устремились на меня.
— *Haetta!* Стойте! — мой голос дрожал, но я вложила в него всю силу, на какую была способна.
Они замерли, ошеломленные наглостью. Я указала на рану, потом на небо, пытаясь изобразить озарение.
— *Ondurnar...* Духи... — выдохнула я, — *syndu mer annan veg!* показали мне иной путь!
Потом резко указала на их ритуальные ножи и чаши и с отчаянием замотала головой, скрестив руки на груди в запрещающем жесте.
— *Ydar sidir drepa hann!* Ваши обряды убьют его! — Я прижала руку к своей груди, глядя им прямо в глаза, умоляя, требуя. — *Treystu mer!* Доверьтесь мне!
Наступила гробовая тишина. Старейшины переглянулись. Их вера в древние пути столкнулась с их же страхом перед моим «даром». Самый старый из них, Эйрик, сделал шаг вперед. Его глаза были не просто злыми. Они были полны холодной, безжалостной ненависти. Он ненавидел меня за то, что я бросила вызов его авторитету, его миропорядку.
Он подошел так близко, что я почувствовала запах старого тела и сушеных трав. Его голос просипел, тихий и ядовитый, и каждое слово падало, как камень:
— Ef hann deyr... Если он умрет... — он ткнул костлявым пальцем мне в грудь, — tha munum vid blota... тогда мы принесем в жертву... blod thitt til ad milda ondurnar! твою кровь, чтобы умалить духов!
Его слова повисли в воздухе ледяным приговором. Не было места сомнению. Не было пути к отступлению. На кон была поставлена не только жизнь Торвина. Теперь на кону была и моя собственная.
***
Старший старейшина, Эйрик, смотрел на эту южанку, эту выскочку, которая снова встала у него на пути, и чувствовал, как старая, ядовитая злоба отравляет его изнутри. Она уже забрала у него часть его власти, исцелив его боль, заставив народ смотреть на нее с благоговением. А теперь она смела оспаривать волю богов и древние традиции!
Ее заявления о «другом пути» были не просто ересью. Они были пощечиной всему, во что он верил, всему, что делало его старейшиной. Только правильные обряды, только кровь жертвы могли умилостивить разгневанных духов, наславших эту болезнь на ярла. Любое иное вмешательство лишь усугубит гнев небес.
Угроза принести ее в жертву была не пустой. Это была холодная, твёрдая валюта в их мире. Либо она совершит невозможное и докажет, что ее путь — истинный, либо ее смерть послужит хоть какой-то цели, умилостивив тех, кого она осмелилась прогневать. В его сознании не было места сомнению. Была только железная логика традиции и жгучая ревность к тому, кто посмел в ней усомниться. Он дал ей выбор, которого у нее не было: чудо или смерть. И он был уверен, что станет свидетелем второго.
Глава 11
Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая нас от выкриков и суеверного шепота старейшин. Засов, тяжелый и неровный, с скрипом задвинулся, запирая нас в этом душном пространстве. Воздух был густым, насыщенным запахом пота, крови и страха.
Аса, ее лицо было маской сосредоточенного ужаса, уже действовала. Она принесла все, что я просила: миску с водой, которую я жестами заставила ее прокипятить на очаге, грубые, но относительно чистые полосы ткани, кувшин с отвратительно пахнущим крепким алкоголем и отточенный до бритвенной остроты охотничий нож.
Руки дрожали так, что я едва могла удержать кувшин. Плеснула алкоголь на лезвие ножа, стараясь смыть с него все, что можно. Потом поднесла его к пламени единственной свечи, дрожаще горевшей в углу. Металл начал раскаляться, сначала покраснев, а затем покрываясь сизым налетом. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках оглушительной дробью. Это был кошмар наяву. Я, человек, который падал в обморок при виде крови из пальца, сейчас готовилась резать и жечь живую плоть. Без анестезии. Без антибиотиков. Без всего.
Перевела взгляд на Торвина. Он бредил, его могучие тело металось на шкурах, а из горла вырывались хриплые, бессвязные звуки. Я встретилась взглядом с Асой и жестом показала на него, потом скрестила руки на его груди, изображая удержание. Потом кивнула на дверь, где остались воины. Она поняла. Выглянула наружу и что-то тихо, но властно сказала. Через мгновение в комнату вошли двое самых крупных дружинников Торвина. Их лица были мрачными, но решительными. Они без слов взяли его за плечи и за ноги, прижимая к постели с силой, которую его горячечное состояние не могло преодолеть.
И в этот момент, в промежутке между хрипами и бредом, Торвин внезапно на мгновение прояснившимся, мутным от боли взглядом уставился прямо на меня. Его губы шевельнулись, и он просипел слова, от которых у меня кровь застыла в жилах:
— *Ekki lata... sudraena manninn... taka hana...* Не дайте... южанину... забрать ее...
Он говорил обо мне. В своем предсмертном бреду он думал не о своей жизни, а о том, чтобы защитить меня от мага. Эта мысль пронзила меня острее любого ножа.
Времени на раздумья не было. Сжала рукоять ножа так, что узоры на ней впились в ладонь. Лезвие раскалилось докрасна. Аса поднесла к его ране свечу, освещая кошмарную картину во всех подробностях. Дружинники напряглись, готовые держать его, когда боль достигнет пика.
Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза на долю секунды, чтобы собраться с духом, — это его взгляд. Мутный, наполненный нечеловеческой агонией, но устремленный на меня. В нем не было страха. Было какое-то странное, безоговорочное доверие.
И я приложила раскаленный докрасна металл к его плоти.
***
Аса сжимала зубы до боли, наблюдая, как чужеземка совершает немыслимое. Вид раскаленного железа, приближающегося к плоти ее брата, заставлял сжиматься все внутри от ужаса и протеста. Это было против всех законов, всех традиций! Но она видела решимость в глазах этой девушки. Видела тот же огонь, что горел в глазах Торвина в бою. Огонь действия, а не молитвы.