Чтение онлайн

Когда хозяин познакомил этих двух отставных сановников с поляками, Замятия после некоторых приветствий, произнесенных со всею важностью будущего сенатора, спросил пана Тишкевича: не из Москвы ли он идет с региментом?

– Из Москвы, - отвечал отрывисто поляк, которому надутый вид Опалева с первого взгляда не понравился.

– Итак, справедливо, - спросил в свою очередь Лесута-Храпунов, - что в Москве целовали крест не светлейшему королю Сигизмунду, а юному сыну его Владиславу?

– Справедливо.

– Хороши же там сидят головы!
– воскликнул Замятня.
– "Горе тебе, граде, в нем же царь твой юн!" - вещает премудрый Соломон; да и чего ждать от бояр, которые заседали в думе при злодее Годунове?

– Для чего же ты не едешь сам в Москву?
– сказал насмешливо пан Тишкевич.
– Ты бы их наставил на путь истинный.

– Чтоб я стал якшаться с этими малоумными?.. Сохрани господи!.. Недаром говорит Сирах: "Касаяйся смоле, очернится, а приобщайся безумным, точен им будет".

– Вот то-то и есть!
– подхватил Лесута.
– При блаженной памяти царе Феодоре Иоанновиче были головы, а нынче... Да что тут говорить!.. Когда я служил при светлом лице его, в сане стряпчего с ключом, то однажды его царское величество, идя от заутрени, изволил мне сказать...

– Ты расскажешь нам это за столом, - перервал хозяин.
– Милости просим, дорогие гости! чем бог послал!

Все вышли снова в столовую, в которой накрытый цветною скатертью стол уставлен был множеством различных кушаньев. Все блюда, тарелки и чаши были оловянные; но напротив стола в открытом поставце расставлены были весьма красиво: серебряные ковши, кубки, стопы, чары и братины. Против каждых двух приборов стояли также серебряные сосуды: один с солью, другой с перцем, а третий, стеклянный, с уксусом. Лучшим и роскошнейшим блюдом был жареный павлин; им и начался обед; потом стали подавать лапшу с курицею, ленивые щи, разные похлебки, пирог с бараниной, курник, подсыпанный яйцами, сырники и различные жаркие. Множество блюд составляло все великолепие столов тогдашнего времени; впрочем, предки наши были неприхотливы и за столом любили только одно: наедаться досыта и напиваться до упаду. Обед оканчивался обыкновенно закусками, между коими занимали первое место марципаны, цукаты, инбирь в патоке, шептала и леденцы; пряники и коврижки, так же как и ныне, подавались после обеда у одних простолюдинов и бедных дворян.

Когда все наелись, началась попойка. Сколько Юрий, сидевший подле пана Тишкевича, ни отказывался, но принужден бы был пить не менее других, если б, к счастию, не мог ссылаться на пример своего соседа, который решительно отказался пить из больших кубков, и хотя хозяин начинал несколько раз хмуриться, но из уважения к региментарю оставил их обоих в покое и выместил свою досаду на других. Один седой жилец не допил своего кубка, боярин принудил его самого вылить себе остаток меда на голову; боярскому сыну, который отказался выпить кружку наливки, велел насильно влить в рот большой стакан полынной водки и хохотал во все горло, когда несчастный гость, задыхаясь и почти без чувств, повалился на пол. Между тем и пан Тишкевич, несмотря на свою умеренность, стал поговаривать веселее.

– Боярин!
– сказал он.
– Если б супруга твоя здравствовала, то, верно б, не отказалась поднести нам по чарке вина и. допустила бы взглянуть на светлые свои очи; так нельзя ли нам удостоиться присутствия твоей прекрасной дочери? У вас, может быть, не в обычае, чтоб девицы показывались гостям; но ведь ты, боярин, почти наш брат поляк: дозволь полюбоваться невестою пана Гонсевского.

– И выпить из башмачка ее, - прибавил усатый ротмистр, - за здравие знаменитого жениха и счастливое окончание веселья.

– Она не очень здорова, - отвечал Кручина.

– Мы все тебя об этом просим!
– закричали поляки.

– Быть по-вашему, - сказал хозяин, подозвав к себе одного служителя, который, выслушав приказание своего господина, вышел поспешно вон из комнаты.

– А скоро ли, боярин, веселье?
– спросил регимен тарь.

– Я хотел было в будущем месяце ехать в Москву...

– Не советую: там что-то все не ладится; того и гляди начнется такая попойка, что и у трезвых в голове зашумит.

– Как так!
– сказал Лссута-Храпунов.
– Да разве не вы господа в Москве?

– Да, покамест!
– отвечал Тишкевич.
– Воиш-ю в нее мы вошли...

– "В граде крепкий вниде премудрый, - перервал, заикаясь, Опалев, - и разруши утверждение, на неже надеяшася нечестивии!"

– Вот то-то и худо, что не вовсе разрушили, - продолжал Тишкевич . Ну, да что об этом говорить! Наше дело рубиться, а об остальном знают лучше нас старшие.

– И ведомо так, - сказал Лесута.
– Когда я был стряпчим с ключом, то оцнажды блаженной памяти царь Феодор Иоаннович, идя к обедне, изволил сказать мне: "Ты, Лесута, малый добрый, знаешь свою стряпню, а в чужие дела не мешаешься". В другое время, как он изволил отслушать часы и я стал ему докладывать, что любимую его шапку попортила моль...

– Не о шапке речь, - перервал хозяин, изволь допивать свой кубок! Да и ты, любезный сосед, - продолжал он, обращаясь к Замятие, - прошу от других не отставать. Допивай... Вот так! люблю за обычай! Теперь просим покорно вот этого...

– Ни, ни, боярин!
– отвечал Замятия, с трудом пошевеливая усами, сказано бо есть: "Не упивайся вином".

– Да это не вино, а наливка!

– Ой ли? Ну, если так, пожалуй! Наливку пить закон не претит.

– Вестимо, нет, - примолвил Лесута.
– Покойный государь, Феодор Иоаннович, всегда, отслушав вечерню, изволил выкушивать чарку вишневки, которую однажды поднося ему на золотом подносе, я сказал:

– Моя хоть и не на золотом подносе, - перервал хозяин, - а прошу прикушать!.. Ну что, какова?

– "Не красна похвала в устах грешника", - глаюлет премудрый Сирах, сказал Замятия, осуша свой кубок, - а нельзя достойно не восхвалить: наливка, ейже-еи, преизрядная!

Когда к концу обеда все гости порядком подгуляли, боярин Кручина велел снова наполнить серебряные стопы и сказал громким голосом:

– Кто любит Кручину-Шалонского, тот за мной!..

За здравие победителей Смоленска!

– Виват!
– закричали поляки.

– Да здравствуют все неустрашимые воины!
– примолвил Тишкевич, подняв кверху свой кубок.

Все гости, кроме Юрия, осушили свои стопы.

– Пей, Юрий Дмигрич!
– закричал боярин.

– Я пью на погибель врагов, а смоляне - русские и братья наши, отвечал спокойно Юрий.

– Твои, а не мои, - возразил Кручина, бросив презрительный взгляд на Юрия.
– Бунтовщики и крамольники никогда не будут братьями Шалонского.

– Жаль, молодец, - сказал Тишкевич, пожав руку Юрия, - жаль, что ты не наш брат поляк!

Угрюмое чело боярина Кручины час от часу становилось мрачнее: несколько минут продолжалось об щее молчание: все глядели с удивлением на дерзкою юношу, который осмеливался столь явно противоречить и не повиноваться грозному хозяину.

– Посмотрим, как ты не выпьешь теперь!
– прошептал, наконец, сквозь зубы боярин. Он спросил позолоченный кубок и, вылив в него полбутылки мальвазии, встал с своего места, все последовали его примеру.

– Ну, дорогие гости!
– сказал он.
– Этот кубок должен всех обойти. Кто пьет из него, - прибавил он, бросив грозный взгляд на Юрия, - тот друг наш; кто не пьет, тот враг и супостат! За здравие светлейшего, державнейшего Сигизмунда, короля польского и царя русского! Да здравствует!