Чтение онлайн

— Что ты делаешь, это тебя недостойно! — вскричала матушка и прижала его к груди. — Разве же в этом смелость, разве какой-нибудь малолетний уголовник вроде этого Джеймса — разве он смелый!

Он уже изготовился защищать высказанное матушкой предположение, но тут подошла цветная Хэтти, щелкнула жевательной резинкой и спросила, чего там надо выгладить.

— Если собираешься идти с Питером в Джунгли, беги скорей наверх и переоденься.

Он не остался глух к заботливой нотке в матушкином голосе, но, чтобы не дать ей недооценить всю меру своего отчаяния, он шел вверх по лестнице, едва переставляя ноги. В любом случае Хэтти давно надо было поставить на место.

Когда на кухне появлялась благоухающая ванильными ирисками Хэтти, матушкины послеполуденные радиопрограммы отправлялись прямым ходом за борт. Хэтти работала в доме с самых ранних девических лет, а теперь у нее на шее сидели трое детей и муж, который спускал ее деньги на бегах. Никто не знал, сколько она понимала во всей этой букмекерской кухне, если она в ней вообще что-нибудь понимала, но после обеда она неизменно настраивала приемник на ту балтиморскую станцию, которая передавала результаты забегов из Буи и Пимлико [14] , а матушке Эмброуза все никак не хватало духу ее приструнить. Как только начинались скачки,

Хэтти поднимала утюг донышком кверху и принималась напряженно щуриться куда-то вбок, в сторону холодильника, встречая каждую сводку результатов кивком и многозначительным хмыканьем.

— Полководец, выплаты четыре восемьдесят, три сорок и два восемьдесят…

— Мм-хмм.

— Аргонавт, четыре шестьдесят и три сорок…

— Мм-хмм.

— Гордость Сэла, два восемьдесят…

— Мммм-хмм!

После чего она возвращалась к трудам праведным, а радио — к музыкальной паузе до следующего забега. Эта музыка действовала на Эмброуза завораживающе, она была совсем не похожа на ту музыку, которую играли на бэндвэгоне [15] Фитча или на ежегодном празднике кантри; между забегами ставили классическую музыку, вот как она называется: такую старшеклассников заставляют слушать прямо на уроках. Снизу, из-под пола спальни, донесся грохот тимпанов, а потом задумчивая мелодия в низком регистре, на струнных. Наполовину одетый Эмброуз остановился, чтобы послушать, потом вспомнил о своем позоре и нахмурился: мелодия вызвала в его душе смутный и горестный отклик. Не мужчина, и все тут! Его семейство, потрясенное до такой степени, что даже слезы не текут из глаз, застыло в печальном карауле у края отверстой могилы.

— Я убью этого Визгуна, — процедил сквозь зубы Питер, и от стыда, что так редко давал покойному брату прокатиться на своем велосипеде марки «Серебряный король», так с тех пор ни разу и не смог себя заставить сесть за руль.

— Слишком поздно, — с горечью произнес отец. О чем он задумался? Не о том ли, как его любимый безвременно ушедший сын просил в подарок на Рождество набор «Юный сборщик» для старшего возраста, только лишь для того, чтобы получить в итоге «Юного сборщика» для младшего, где нет ни электромотора, ни коробки передач?

А чуть поодаль, в стороне от тесной толпы безутешных близких, стояла, вся одиночество и скорбь, молодая шатенка в униформе курсов подготовки медицинских сестер: Пегги Робинсон, соседка Психованной Элис. Куда подевалась улыбка, которой она привычно сияла ему навстречу, по пути в медицинское училище; и тихий, воркующий голос, который в ответ на его мальчишеский привет произносил: «А, любовь моя, как дела?» — он пропал, ему не пробиться сквозь сдавленные, так, чтобы никто не догадался, рыдания. Слишком поздно она поняла: то, чем она его дарила в шутку, он принимал с обожанием. В тот же день прямо у его могилы она дала себе клятву, что никогда не выйдет замуж.

Но вот тему подхватили, торжественно и величаво, охотничьи рога; исчезли жалостные ноты, мелодия приобрела суровость, строгость, глубину. Ударили и раскатились цимбалы. Он был Одиссей и правил кормилом под чугунно-тяжкими тучами, как в «Секретах природы». В пронзительной скороговорке духовых звучала скрытая угроза; начеку, под пиццикато струнных он прокрался к чулану.

— Ну, живо! — прошипел он собственным вельветовым штанам, обретшим вдруг знакомые черты недостойного Визгуна. Если только им удастся прокрасться к выходу из пещеры, покуда не проснулись голодные сторожевые псы…

— Но почему ты спасаешь мне жизнь?

— Не время для разговоров, Виз! Иди за мной!

Ну, наконец-то! Вспыхнули фанфары, на низкой ноте зарокотали рога, и нужно было прорубить себе дорогу через ров и сквозь ворота, нанося удары направо и налево то палицей, то алебардой, а потом подхватить потерявшую сознание Пегги левой рукой, в то время как правая рассекает пополам закованного в кольчугу хозяина замка. И наконец, под горячку флейт и под высокое тремоло струнных, он добирается до актового зала. Его мундир изорван и запятнан кровью; дыхание с трудом вырывается из горла, и ликование борется в нем со смертельной усталостью.

— По правде говоря, — произносит он, подняв глаза на застывшую в ожидании толпу, — я рад, что смог помочь людям.

Но две спасенные им человеческие души не потерпят с его стороны ложной скромности! Перед лицом собравшихся школьников и членов родительского комитета Визгун Джеймс умоляет простить его, в то время как Пегги Роббинс — ну, в общем, она обнимает и целует его у всех на глазах, и шепчет ему на ухо что-то такое, от чего его лицо заливается краской! Людское множество аплодирует стоя, в первом ряду отец и матушка, рядом с ними дядя Карл, дядя Конрад и тетя Роза; из-за кулисы, лопаясь от гордости за брата, ему подмигивает Питер. И вот духовые и струнные сливаются в финальном тутти, запредельно возвышенном для смертного уха: в нем, как в слове ввысь, есть отзвуки полета и восторгов, которые ширят грудь. Оно вздымается, кипит, поет; во главе ликующей толпы он, неузнаваемо преобразившийся, взмывает над залом, ввысь, над Восточным Дорсетом, к звездам.

Несмотря на то что это именно он, а вовсе не его старший брат, придумал для шайки название, Тайный Орден Сфинкса счел Эмброуза слишком маленьким, не захотел принять его в ряды и запретил ему участвовать в секретных заседаниях. Ему дозволялось ходить вместе с Питером и всеми прочими на берег реки и дальше, в Джунгли, вплоть до самого Логова; он мог качаться с ним вместе на лианах, как Тарзан, Обезьяний Царь, съезжать и карабкаться по заросшим древесными корнями обрывистым берегам; но как только Сфинксы прекращали детские игры и созывали Тайный Орден на заседание, Питер говорил ему: «А теперь вы с Персом давайте уматывайте отсюда», и ему приходилось идти на пляж с братишкой Хермана Гольца, из крашенных в желтый, как крабовый жир, цвет лачуг у верфи.

— Ну, пошли, зануда, — со вздохом обращался он к Персу. Однако, как ни унизительно было оказываться вот так, за бортом, на пару с семилетним сопляком, у которого был к тому же вечный ячмень на глазу и от которого за версту несло ссаньем и немытыми старушками, в глубине души Эмброуз одобрял сложившуюся практику исключения младших. Допусти мелкотню в свой Тайный Орден: и через день о твоих секретах будет знать вся школа.

А ведь именно в секретах все дело-то и заключалось. Когда однажды вечером Питер проговорился, что он и его приятели собираются организовать свой клуб, Эмброуз всю ночь проворочался с боку на бок, одержимый чередой горячечных фантазий. Клуб будет тайный — тут, конечно, и говорить не о чем; будут тайные рукопожатия, тайные пароли, тайные обряды посвящения. Но все это само по себе ничего не стоит, если не будет постоянно напоминать членам клуба о действительно важных вещах, которые — н-да, как бы это сказать, в общем, должны быть настоящие секреты, темные тайны, неизвестные никому, кроме членов Ордена. Чтобы получить к ним доступ, человек должен пройти обряды посвящения — есть такое слово, инициация, — и вот тогда ты войдешь в число посвященных, и, по правде говоря, действительно проникнешь сквозь таинственный покров, и сможешь, встретив где-нибудь другого члена Ордена, обменяться с ним понимающей улыбкой, потому что вы оба знаете то, что вы оба знаете. Всю ночь и еще какое-то время после Эмброуз мучительно размышлял над тем, поймут ли Питер и его приятели, что в этом-то, собственно говоря, все и дело. Он перестал сомневаться после того, как время от времени начал замечать у них на лицах именно такое выражение, такое, как нужно; определенные слова и едва заметные жесты тут же вызывали в них неудержимый смех; они ни под каким видом не допускали чужаков в Джунгли и ничего не сказали родителям о Тайном Ордене Сфинкса. Эмброуз был удовлетворен. Чтобы собственное положение казалось не таким невыносимым, он дал понять Персу, что он-то сам посвящен во все орденские таинства и что он — особого рода посвященный, в чьи обязанности входит патрулировать пляж и следить, чтобы шпионы и сопляки не приближались к Логову.