Чтение онлайн

— Садист, говоришь. Я сделал тебе больно?

Диана смотрела на него, не мигая. Вспомнила кадр с позорной слезой. Мысленно отмахнулась от этого.

— Не цепляйся за слова, не переводи тему! Не беси меня.

— Ладно. Отвечаю на вопрос. Потому что ты пришла, — сказал он наконец, и его голос потерял профессиональную ровность. В нём появилась хриплая усталость. — Ты вошла в этот кабинет, швырнула эти фото и потребовала денег. И в тот момент… ты была единственной живой вещью, которая случилась со мной за последние полгода. Возможно, и больше.

Диана замерла с сигаретой у рта.

— Что?

— Всё вокруг стало предсказуемым. Работа, клиенты с их типовыми проблемами, жена, которая уже давно не смотрит на меня, а смотрит сквозь меня. Даже те женщины, которых я вызывал… это был просто набор процедур. Предсказуемый, чистый без последствий секс. Как поход к стоматологу. А потом появилась ты. С твоей яростью. С твоей абсолютной, неконтролируемой, невротической убеждённостью. Ты была… настоящей. Грязной, опасной, но настоящей. И мне стало интересно. Не как психологу. Как человеку, который забыл, каково это — чувствовать что-то, кроме скуки и усталости.

Он говорил медленно, подбирая слова не для терапии, а для самого себя.

— А потом… когда ты согласилась на эту идиотскую затею со съёмкой, я увидел в тебе себя. Только лет пятнадцать назад. Такого же злого, потерянного, уверенного, что весь мир — дерьмо, а ты — единственный, кто это видит. И мне захотелось… не спасти тебя. Нет. Мне захотелось посмотреть, что будет, если дать тебе зеркало. Не для того, чтобы ты стала лучше. А чтобы ты увидела, насколько ты сложная и… прекрасная в своём разрушении. И, может быть, чтобы я сам через тебя вспомнил, каково это — гореть, а не тлеть.

Диана слушала, и внутри всё переворачивалось. Она ждала оправданий, манипуляций, философии. А он выдал ей исповедь, такую же голую и неприятную, как её фотографии плесени в холодильнике. В его словах не было жалости ни к ней, ни к себе. Была только констатация опустошения.

— То есть я для тебя что… замена проститутке? Более дешёвый способ пощекотать нервы? — спросила она, но уже без прежней злобы. С оттенком горького понимания.

— Нет, — он покачал головой. — Проститутки — это чтобы не чувствовать. Ты — чтобы чувствовать. Даже если это чувство — отвращение. Оно живее, чем ничего.

Он встал, подошел к окну.

— Я не святой и не герой. Я эгоист. Мне нужен твой хаос, чтобы не заснуть окончательно. А тебе, возможно, нужен мой порядок и моё внимание, чтобы не сойти с ума в одиночку. Мы используем друг друга. И это, наверное, самая честная сделка из возможных.

Диана затушила сигарету. Подошла к нему, встав рядом. Они оба смотрели на её окно — пустое, тёмное, как глазница.

— А что будет, когда мы друг другу надоедим? — тихо спросила она.

— Не знаю, — так же тихо ответил он. — Возможно, ты всё-таки разошлёшь фото. Возможно, я попытаюсь тебя починить, и ты возненавидишь меня за это ещё сильнее. Возможно… мы оба просто упадём в эту яму, которую роем, и нам там будет нормально.

Она повернула голову и посмотрела на его профиль. Напряжённую челюсть, тени под глазами, морщину у губ. Он был не врагом. Теперь... был сообщником. И это было страшнее.

— Я ненавижу тебя, — сказала она тихо.

— Я знаю, — ответил он, не глядя на неё. — Держись за это. Пока есть что ненавидеть — есть что чувствовать.

Она взяла свою куртку.

— Завтра я принесу фото.

— Хорошо.

— И, Александр…

Он обернулся. Впервые она назвала его по имени вслух.

— Да?

— Спасибо. За честность. Она такая же дерьмовая, как ты и всё остальное.

Он усмехнулся. По-настоящему. Уголки глаз дрогнули в лучистой улыбке.

— Не за что.

Она ушла. А он ещё долго стоял у окна, глядя на точку в темноте, где была её квартира. Он сказал ей почти всё. Кроме одного. Кроме того, что эта опасная игра стала для него не просто встряской. Она стала воздухом. И страх потерять этот воздух, этот источник болезненной, но жизни, стал тихо просыпаться где-то глубоко внутри, пугая его своей иррациональной силой. Он боялся не её шантажа. Он начинал бояться её ухода.

А Диана шла по улице, и ветер бил ей в лицо. В голове звучали его слова: «Ты была единственной живой вещью». Она была чьим-то антидепрессантом. Чьим-то доказательством существования. Это было отвратительно. И безумно лестно. Впервые за много лет она была не призраком у окна, не проблемой для соцслужб, не сиротой. Она была живой. Для кого-то.

В четыре ноль-ноль она не пришла. Сидела на подоконнике, курила и смотрела на светящийся квадрат его кабинета. Рядом стояла открытая бутылка рома. Она отхлебнула прямо из горлышка. Горько, привычно.

Диана видела, как он после пяти подошел к своему окну, вглядываясь в темноту ее квартиры. Она не шевельнулась. В шесть он снова появился у стекла, заложив руки в карманы. Увидел ли он ее силуэт, тлеющую точку сигареты? Он поднял руку и помахал. Медленно, как будто махал не ей, а призраку.

Диана показала ему два фака, растопырив пальцы. Четко, прижав к стеклу, чтобы разглядел.

Он не смутился. Приблизился к своему стеклу, подышал на него, пока не образовалось матовое пятно. Провел пальцем. Получилось кривое, угловатое сердце. Детский и абсолютно идиотский жест.

Диана фыркнула, потом рассмеялась. Тихим, хриплым смехом, которого не слышала от себя сто лет. Он, увидев это, тоже рассмеялся — она поняла по тому, как сгорбились его плечи. А потом его смех резко оборвался. Он развернулся, схватил со стула куртку, потушил свет и выбежал из кабинета, даже не опустив жалюзи.

Ровно через десять минут в ее дверь постучали. Настойчиво и громко.

Она открыла. Он стоял на площадке, дышал часто, словно бежал. В руке — бумажный пакет из ближайшего дорогого гастронома.

— Впусти, — сказал он не как просьбу, а как констатацию факта.

Она пропустила его. Он прошел на кухню, вывалил содержимое пакета на стол. Бутылка коньяка — не хеннеси, но и не дешевка. Сыр «Косичка» в пластике. Огромная пачка соленых чипсов с трюфелем. И шоколадка «Альпен гольд».

— Давай напьёмся, — заявил он, срывая с коньяка целлофан.

— О, серьёзно? — Диана присела на стул, взяла в руки шоколад. Повертела. — Волков, это что, дешёвый подкат? Признайся, ты хочешь напоить меня и трахнуть за «Альпен гольд»?