Чтение онлайн

Изнутри шел свет.

Не теплый. Белый. Почти лунный.

Каэль ждал внутри.

Без плаща.

В черной рубашке и темном жилете. На столе у стены лежали перчатки, а рядом — моя ненавистная знакомая вещь: маска не на месте не была, значит, пока еще правила держались.

Часовня была именно такой, как в видении: круглая, холодная, с каменным полом, исчерченным старым узором. Только вживую она казалась меньше — и опаснее. На полу по кругу шли тонкие канавки, в которых когда-то, видимо, жгли соль, масло или что-то хуже. По стенам — ниши со свечами, но пламя в них не дрожало. Будто здесь не было воздуха.

Я остановилась на пороге.

— Очень уютно, — сказала я. — Сразу хочется либо исповедоваться, либо бежать.

— Второе разумнее, — ответил Каэль.

Я вскинула брови.

— И вы это говорите в собственной часовне?

— Да.

Он указал на каменную скамью у стены.

— Садись.

— Опять.

— Сейчас это не приказ. Ты можешь уйти.

Я не села.

— Если уйду, вы расскажете все остальное без меня?

— Нет.

— Тогда какой это выбор?

— Честный.

Ненавижу.

Ненавижу, когда он так делает.

Я все-таки села.

Не потому, что он прав. Потому, что стоять на пороге и делать вид, будто у меня еще есть иллюзия обычной жизни, уже было даже не смешно.

Иара осталась у двери.

Каэль — напротив, по другую сторону круга.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом я нарушила тишину первой:

— Начинайте с вашего отца.

Он не вздрогнул.

Но в часовне как будто стало еще холоднее.

— Мой отец, — сказал Каэль, — был человеком, который слишком долго удерживал Предел без помощи. После смерти своей сестры… Северайн… он перестал доверять короне, жрецам и любым ритуалам, где требовалась чужая кровь. Начал держать трещину на себе. Годами.

Я сжала в пальцах якорь. Темная капля нагрелась сильнее.

— И что это с ним сделало?

— Сначала — озлобило. Потом — изменило. Потом — почти стерло.

— В каком смысле «изменило»?

Он медленно поднял руку и коснулся края маски.

Не снял.

Просто коснулся.

— Наследство рода — не шрам и не уродство, Элиана. Это способ, которым Предел начинает смотреть через человека обратно.

По позвоночнику прошла ледяная игла.

— То есть лицо меняется не само по себе. Это… окно?

— Да.

— И если смотреть слишком долго…

— Можно увидеть больше, чем способен выдержать обычный разум.

Я перевела взгляд на каменный пол круга.

— Ваш отец сошел с ума?

— Нет, — ответил Каэль. — Это было бы милосерднее. Он остался в себе достаточно, чтобы понимать, что делает, когда начал использовать право первой ночи не как привязку, а как способ распределять свою вину по чужим телам.

Я резко подняла голову.

— Что?

Голос сорвался сам.

— Он начал приводить женщин в круг чаще, чем было нужно, — продолжил Каэль. — Не по требованию Предела. По требованию собственной слабости. Корона закрывала глаза, потому что им было выгодно, чтобы север продолжал держаться. Церковь называла это священной необходимостью. Двор — древней жестокостью Морвейнов. Так право превратилось в легенду о чудовище, которому положена каждая невеста.

Я почувствовала, как пальцы вцепились в якорь до боли.

— И вы… выросли в этом?

— Да.

— И никто не остановил его?

— Северайн пыталась. Потом мать. Потом я.

— Вашу мать он тоже…

Я не договорила.

Не смогла.

Каэль молчал так долго, что ответ стал очевиден раньше слов.

— Нет, — сказал он наконец. — Но она умерла от того, что пыталась удержать его после.

Часовня давила.

Не стенами.

Историей.

Я сидела, глядя на человека в белой маске, и впервые понимала по-настоящему: чудовище здесь родилось не из сказки и не из магии. Его воспитали в доме, где власть, стыд и трещина в мире годами спали в одной постели.

— Вы убили его? — спросила я.

Каэль не отвел взгляда.

— Да.

Слово упало между нами почти беззвучно.

А потом — тишина.

Такая долгая, что я услышала собственное дыхание у себя в зубах.

— В этой часовне? — спросила я.

— Нет. На северной стене.

— И после этого надели маску.

— Да.

— Сколько вам было?

— Двадцать три.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Когда открыла, стало только хуже.

Потому что передо мной был уже не просто хранитель Предела, не просто мужчина, который носит на лице пролом.

Передо мной был сын, которому пришлось стать стеной на месте отца, потому что иначе весь дом сожрал бы сам себя.

Это ничего не отменяло.

Ни смертей женщин.

Ни права первой ночи.

Ни того, что и со мной он тоже связан в этой системе.

Но теперь ненавидеть его ровно стало почти невозможно.

И это бесило.

— Лиора знала это? — спросила я.

— Часть.

— А Алисара?

— Больше.

— Поэтому сбежала?

— Да.

— А вы бы на ее месте остались?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был честнее, чем хотелось нам обоим.

— Нет, — сказал он.

Я коротко кивнула.

Вот и ответ.

— Тогда почему вы ждете, что останусь я?

Он шагнул ближе к кругу.

— Я не жду.

— Врете.

— Нет. Я жду только одного: что, если ты решишь уйти, это будет после того, как узнаешь все необходимое и не отдашь себя столице.

— Как заботливо.

— Как прагматично.

— А если я уйду к югу нарочно?

— Умрешь.

— Все у вас заканчивается этим словом.

— Потому что здесь им заканчивается слишком многое.

Он был слишком близко теперь.

Не на расстоянии прикосновения. Но уже на расстоянии, где голос перестает быть просто звуком, а начинает ощущаться кожей.

Я снова сжала якорь.

И вдруг поняла, что дрожу не только от холода.

— Что будет ночью? — спросила я.

— Если Предел снова дернется, я покажу тебе не лицо целиком. Только столько, сколько ты сможешь вынести без круга.