Чтение онлайн

В-третьих, поиск причин поражения, поиск врага — не чисто российское явление, но отечественный его вариант отличается почти полярным разбросом мнений. Приведем некоторые из них. У Е. Гайдара в начале 1992 г. были едва ли не диктаторские полномочия. Он сам в своих ранних мемуарах не приводит того «заветного пункта», который ему не дали реализовать, вследствие чего реформы потерпели неудачу. Сторонники Гайдара еще долгое время находились в первых рядах реформаторов и непременно рассказали бы о том заветном, чего они не успели сделать в 1992 г.

И вряд ли причиной этого была приватизация, действительно стремительная и нечестная. В общей атмосфере коллапса остановились и государственные предприятия. Общее правило приватизации состояло в том, что сохранялся прежний руководящий состав. Но они не стали работать на своих предприятиях лучше, чем за государственную заработную плату. Это уже не социальная, а психологическая загадка: что может мобилизовать деловую хватку бывшего советского руководителя, если бессилен материальный стимул?

Доминирование монетаризма принесло, с нашей точки зрения, глубоко порочные последствия. Невозможно создать такой вариант капиталистического учения, который позволит за счет валютных перемен (а не труда и смекалки) преобразить экономику. Вера в чудеса и классиков долго еще будет встречать в России скептиков — слишком велика уплаченная за эту веру цена. И последний вариант «учения» о быстром прогрессе не лучше прежнего, марксистского, наиболее масштабного.

Но не только поэтому реформы в России сначала замедлились, а потом бросили все общество на рифы. Обществу внушали, а оно само видело примеры этого на Западе, что частное — более эффективно, экономично и перспективно, и с готовностью попыталось повторить этот опыт в России. Вследствие этого не было народных выступлений против ваучеризации, не было даже по-человечески понятного крика: «верни»! Конечно, отсутствие общего замысла реформирования прискорбно, но частая смена капитанов свидетельствует не только об этом. Ясно, что общество, новый правящий класс приспосабливались к переменам в обществе, к встреченным трудностям. Так происходила общая мобилизация реформистских сил в стране.

Утверждать, что Россия не поддается реформированию, значит отрицать очевидное. Петр I 300 лет назад начал процесс реформ, успешно совмещая вестернизацию с модернизацией, и сейчас никто не сомневается в русском гении, в способности России адаптировать любую реальность и достичь вершин в любом из человеческих проявлений. Именно тогда, 300 лет назад, она создала адекватную своим историческим нуждам военную систему, позволившую ей впоследствии одержать победу над войсками Карла XII, Наполеона и Гитлера. Россия — единственное из государств, которое никогда не было колонией Запада. 200 лет назад родился А.С. Пушкин, после которого духовная жизнь России перестала быть вторичной и провинциальной. 100 лет назад начался рекордный экономический подъем, и Россия перешла из патриархального состояния на высший технический уровень. В сфере финансов Россия всегда блистала первоклассными талантами: Е.Ф. Канкрин, Н.Х. Бунге, М.А. Ройтерн, А.И. Вышнеградский, С.Ю. Витте, Н.В. Коковцов. Благодаря их трудам была смягчена боль ударов крымского и дальневосточного поражений, с 1892 г. обеспечен индустриальный подъем.

Но все реформаторы, ведшие Россию к успехам, осознавали особенности своей страны. Две главные из них — коллективизм и огромные, трудно связываемые между собой пространства. Этим объясняется, что роль государства, исключительно важная во всех развитых странах, становится критически необходимой в России, особенно при осуществлении реформ. Страна, никогда в своей истории не знавшая самоуправления, нуждалась и нуждается в консолидирующей силе. Важно подчеркнуть, что народы в своем развитии действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их общественного развития, выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать, и в то же время он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была принципиально иной, отличной от истории Восточной Европы. Пренебрежение этим отличием, обращение со своим народом как с некоей абстракцией создало предпосылки неудачи российских реформ 90-х гг. Главными предпосылками неудачи реформ явились следующие.

Разрушение социальной базы демократии. Реформаторы, приступив в 1992 г. к осуществлению экономических и социальных изменений, не принимали во внимание падение уровня жизни населения, не понимали, что этот уровень есть эмпирический показатель успеха реформ. Правительства 90-х гг. относились к своему народу как объекту колоссального эксперимента, но не как к соратнику по модернизации страны. Были избраны радикальные и даже революционные методы перемен. Лидеры реформ не сочли нужным публично объяснять свои действия и тем более рассказывать о своих замыслах. Отчуждение реформаторов от народа лишило реформы необходимой общественной поддержки. В результате молчания вождей народ начал терять смысл происходящего, как и в далеком 1917-м.

Реформаторы появились в России, когда на Западе (главном генераторе модернизационных идей) господствовала неолиберальная идеология — идеология раскрепощения экономического индивида, денационализации, замещения государственных форм частными компаниями. Если бы российские реформаторы пришли к власти на 20–30 лет раньше, они стали бы свидетелями доминирования на Западе идей государственного вмешательства, дирижизма, благотворности государственного капитализма. Привыкшие следовать за последним словом западной науки, в 1990-е гг. они перенесли на российские реалии модель, более приемлемую для государств, рке израсходовавших ресурс государственного регулирования. Для 800-летней британской демократии или незыблемой американской политической системы (ни на день с 1789 г. не перенесшей даты выборов) государственное регулирование, возможно, стало прошедшим этапом. Но для вставшей на дыбы России резкое ослабление роли государства оказалось губительным.

В начале 90-х гг. в России рухнуло жесткое государственное устройство, авторитетная для населения вертикаль государственной власти. Общегосударственные органы властного насилия потеряли пафос государственного строительства; провинция начала процесс самоорганизации, что нередко вызывало параллельную деградацию. Иностранные инвесторы так и не дождались «закона и порядка» — обязательных предпосылок появления на любом рынке. Нестабильность общества подорвала желание Запада инвестировать в российскую экономику.

Не была учтена цивилизационная специфика страны. Народ — объект реформ, его национальные особенности менее всего принимались во внимание начетчиками от монетаристской экономики.

Мир знает две успешные модели модернизации. На Западе модернизация была осуществлена на основе протестантской трудовой этики, в Восточной Азии — на основе патерналистского заимствования западных технических достижений, переноса их на почву конфуцианско-патриархальной трудовой морали. В обоих случаях выработаны популярные идеалы накопления, обогащения, выдвижения, общественного признания материального успеха. В коллективистской стране, жившей на уравнительных основах не только в десятилетия советского периода, но и многие предшествующие столетия, не было доказано, что можно стать богатым, оставаясь при этом моральным. Этика бережливого трудолюбия, накопления, постоянной оптимизации, конкретного привлечения прикладной науки — всему этому российский капитализм не придал никакого значения. Потерявшие работу и попавшие в состояние анархии 20–30 % российского населения вовсе не принялись за ее поиски, как Билл Гейтс. Напротив, бывшие инженеры стали огородниками и путешественниками-«челноками» в Стамбул, Пекин, Варшаву. Российское пространство есть арена коллективного выживания, и выброс в джунгли (не конкуренции, а хаоса) не вызвал ничего, кроме стоической готовности погибнуть.

Эффект открытия рынка. Существуют два пути подключения экономики к рынку в национальных масштабах. Первый путь — выборочное, на основе постепенного открытия своей экономики, открытие только тех ее отраслей, которые достигли осязаемой конкурентоспособности. Это стандартный подход, наиболее разумный, исключающий болезненный шок, ориентирующий на методические и целенаправленные усилия. Такой путь, собственно, прошли все чемпионы мирового развития, все члены Организации экономического сотрудничества и развития (30 наиболее развитых стран мира) от Соединенных Штатов до Южной Кореи.

Российские реформаторы выбрали второй путь — они открыли национальную экономику в целом, заставили отечественную промышленность конкурировать с чемпионами мировой экономики, уже прошедшими капиталистический естественный отбор. В результате этого погибла половина российской индустрии и значительная часть сельского хозяйства, которые не смогли конкурировать с западными производителями.

Замысел реформаторов свелся к тому, чтобы оставить российскую экономику на волю произвола. Время и силы были потрачены на манипуляции с валютой — убиение прежних сбережений, поиски соотношения рубля с долларом, битвы с инфляцией, искусственное поддержание национальной валюты за счет разбазаривания национальных ресурсов. Это помогло некоторым банкам, но не национальной экономике. Пресловутый монетаризм в российских условиях оказался пустой абстракцией. Хвост не вращает собакой. Экономика не может управляться валютными интервенциями.