Чтение онлайн

Через семь лет после начала реформ прозрели даже отцы чудовища: Егор Гайдар определил их результат совершенно недвусмысленно: «вороватый капитализм». Его духовный наследник Б. Немцов склонился к определению «полукриминальный и бандитский». Так определили итоги своей деятельности самые безоглядные западники в российской истории.

Маятник истории сделал огромное колебательное движение на Запад, разрушив на своем пути КПСС, СССР, СФРЮ, ЧСФР, ОВД, СЭВ (не говоря уже о менее значимых структурах), но не достиг трех желанных для новой России высот — подключения к технотронной цивилизации, повышения жизненного уровня, свободы межгосударственного перемещения. Но какой бы ни была амплитуда движения маятника, всегда наступает обратное движение. И мы живем сейчас в мире обратного движения маятника — от «планетарного гуманизма» к осознанию мирового эгоизма, тщетности примиренческих потуг, наивности самовнушенных верований, важности национальных интересов, своекорыстия внешнего мира. Постараемся определить ту точку, которую в своем обратном движении проходит маятник. Единения с Западом не получилось, но неизбежен ли «холодный мир»? В традиционной оппозиции «Россия — Запад» произошло, видимо, необратимое изменение значимости компонентов.

Америка вышла на мировые просторы в ходе Второй мировой войны. Весьма быстро и неожиданно для себя Америка стала безусловным лидером Запада. Теперь Соединенным Штатам стало нужно создать свою стратегию господства Запада над миром, а Америки — над Западом. Размышляя в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади, Дж. Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов [204]. Установив контроль над этими зонами, американцы методично довели дело до 1991 г. Главными вехами на этом пути были Бреттон Вудс, «план Маршалла», создание НАТО.

Однако эффективная интерпретационная доктрина Кеннана ушла в историю вместе с холодной войной. И теперь, в конце века, становится ясно, что, если бы именно агрессивность Советской России являлась причиной глобальной вахты Соединенных Штатов, то, одержав победу в холодной войне, Вашингтон не упустил бы шанса снять с себя бремя. Однако уход СССР в небытие не произвел разительных перемен. США не «закрыли» НАТО, не увели легионы из Германии, Кореи, Японии, не возвратили к своему побережью флоты, контролирующие мировую акваторию, не сократили свой военный бюджет (уменьшившийся с 310 до 260 млрд, долл., он постепенно возвращается к прежним параметрам). Введенные в мае 1997 г. в федеральный бюджет четырехлетние военные расходы — наилучшее свидетельство того, что Пентагон находится на автопилоте холодной войны (на 1999 финансовый год предусмотрены расходы в 270 млрд долл.). Американская стратегия базируется на присутствии 100 тыс. американских военнослужащих в Европе (сенатор Мойнихен: «Они стоят как римские легионы»), такого же числа в Азии (согласно так называемому Докладу Ная, этот уровень будет поддерживаться в Азии еще как минимум 20 лет); 25 тыс. — на Ближнем Востоке, 20 тыс. — в Боснии, на постоянной готовности — 12 авианосных групп, на постоянном патрулировании в нефтяной кладовой мира — Персидском заливе и в проливе, отделяющем Тайвань от материка; на авиационном патрулировании Северного Ирака и Югославии. Страна, которая сама признает, что ей никто не угрожает, содержит огромную сеть баз по всему миру и в 1997 финансовом году расходовала на военные закупки на 76 млрд долл, больше, чем военный бюджет любой другой державы [382].

Силовые возможности США трудно переоценить. После семи лет непрерывного экономического бума их валовой национальный продукт приближается к 9 трлн долл. Военная мощь страны превосходит совокупную военную мощь десяти следующих за ними крупнейших держав мира. Америка входит в важнейшие союзы. НАФТА обеспечивает их преобладание и растущий вес в Западном полушарии. Североатлантический союз (7,5 млн военнослужащих) не имеет конкурентов на нашей планете. Даже самые осторожные пессимисты признают, что несказанно благоприятное стечение обстоятельств гарантирует Америке как минимум двадцать лет безусловного мирового лидерства. Что будет далее, не смеет предсказать ни один футуролог, но нет оснований не верить тому, что не прошедший, а наступающий век будет подлинно американским.

Противников пока не видно даже на горизонте. Страхи 1980-х гг., что Япония и Западная Европа развиваются быстрее, ушли в прошлое. «Во всех практических смыслах, — размышляет американский аналитик Р. Стил, — Америка неуязвима. Ей не грозит никакое вторжение. У нее нет врагов, желающих ее крушения. Она не зависит от внешней торговли… Она кормит себя сама. Она имеет союзников и при этом не зависит от них — никогда не зависела от них даже в годы холодной войны. Соединенные Штаты распространили сеть военных баз — и созданы эти базы не ради самозащиты» [353]. «Никогда со времен Древнего Рима, — пишет американский политолог Ч. Мейнс, — отдельно взятая держава не возгзьпшалась над международным порядком, имея столь решающее превосходство» [292]. На долю США выпала феноменальная удача. Как пишет американский исследователь М. Уокер, «расходуя всего 250 млрд долл, в год, Соединенные Штаты обретают военное доминирование, равное совокупной океанской мощи Паке Британники и военной мощи имперского Рима периода его расцвета» [403].

Американские интерпретаторы, потеряв фиговый листок холодной войны, реалистично характеризуют сущность внешней политики своей страны. Лучший исследователь современной дипломатической истории Дж. Л. Геддис: «Не многие историки готовы отрицать сегодня, что Соединенные Штаты были намерены доминировать на международной арене после Второй мировой войны, задолго до того, как Советский Союз превратился в антагониста» [206]. Консультант исследовательского центра «РЭНД корпорейшн» К. Лейн: «Советский Союз был значительно меньшим, чем это подавалось ранее, фактором в определении американской политики. На самом же деле после Второй мировой войны творцы американской политики стремились создать ведомый Соединенными Штатами мир, основанный на превосходстве американской политической, военной и экономической мощи, а также на американских ценностях» [274].

Американские специалисты по национальной безопасности стали глобальными менеджерами. Годы холодной войны создали в США огромную армию профессионалов — государственных чиновников, шпионов, комментаторов, ученых из военных отраслей, инженеров-специалистов военных компаний, чьи карьеры и жизни зависели от наличия адекватного соперника, противостоящего Америке. «Что прикажете делать? — спрашивает Р. Стил. — Распустить этот аппарат, нанести сокрушительный удар по главным отраслям национальной экономики, включая направляемые государством высокотехнологичные отрасли, уничтожить источник национальной мощи? Или найти новую причину существования этого аппарата и избежать безработицы миллионов людей? Ответ очевиден» [316].

С полным основанием американские теоретики полагают, что, «несмотря на все риторические ухищрения, широкое определение американской политики в отношении внешнего мира остается тем же, что и в прежние десятилетия» [178]. Никогда США не согласятся с положением primus inter pares в многополярном мире. «Нравится вам это или нет, — констатирует Дэвид Каллео, — США будут продолжать играть роль гегемона в Европе и в Азии» [154].

Лагерь тех, кто быстрее других осознал «однополярность» возникающего мира, возглавляет, пожалуй, Ч. Краутхаммер, который уже зимой 1991 г. озаглавил свою статью в «Форин Афферс» эвристически: «Момент однополярности» [271]. Название изданной тогда же книги Дж. Ная — «Обреченные (разумеется, США. — А.У.) вести за собой». В ней мы читаем:

«Лидерство самой могучей державы укрепит глобальную взаимозависимость. Если Соединенные Штаты замедлят мобилизацию своих ресурсов ради международного лидерства, полиархия может возникнуть достаточно быстро и оказать свое негативное воздействие. Управление взаимозависимостью становится главным побудительным мотивом приложения американских ресурсов, и оно должно быть главным элементом новой стратегии» [308].

Теперь, когда угас (за ненадобностью) идеологический спор, в холодном свете современной реальности стало ясно по меньшей мере одно: начиная с выхода во внешний мир в 1942 г. США фактически никого не сдерживают, а следуют определенной и решительной стратегии, которая имеет достоинства простоты и целеустремленности: мировое преобладание. Эта фраза была впервые официально употреблена в главном документе холодной войны, известном как СНБ-68 (1950), и с тех пор точнее других характеризует ту стратегию, для которой холодная война была лишь эпизодом. Речь идет о мировом преобладании над любыми силами (любым сочетанием этих сил) в целях контроля над международным развитием. Так что не будем предаваться самомнению: с Советским Союзом или без него Америка вышла бы на геополитические просторы и исчезновение яростно обличаемого противника ничего не изменило в сущности американского подхода к миру.

Словесное оформление стратегических усилий США после краха СССР пришло не сразу. После окончания холодной войны нашлось немало теоретиков, которых прельщают лавры нового Кеннана — стремление найти всеобъясняющую парадигму. Пиком лингвистической определенности президента Буша стало предупреждение: «Соединенные Штаты считают своим жизненно важным интересом предотвращение доминирования на территории Евразии любой враждебной державы или группы держав» [184]. Демократы Клинтона просто не могут игнорировать тот факт, что США — крупнейший экспортер мира, больше зависящий от экспорта, чем, скажем, Япония, что заграничные филиалы американских компаний владеют большей долей мирового экспорта, чем компании на американской земле, что четверть американского ВНП зависит от мировой экономики. Придя к власти, администрация Клинтона ввела термин «расширение зоны рыночной демократии». Находясь в Белом доме, президент Клинтон считал неоходимым сравнивать себя с Вудро Вильсоном, Гарри Трумэном, Теодором Рузвельтом и Франклином Рузвельтом — теми президентами, которые олицетворяют глобализм американской политики. Согласно принятому Пентагоном в 1992 г. директивному документу, «Соединенные Штаты должны предотвратить стремление крупных индустриальных наций бросить вызов нашему лидерству или попытаться изменить установившийся политический или экономический порядок» [380].