Чтение онлайн

При Екатерине II в России начал формироваться слой интеллигенции, которая реализует функцию связи России с Западом. С самого зарождения этот слой не вписывался в государственную структуру страны, но был страстно предан идее соединения своей страны с очевидно передовым Западом. Отныне эта традиция станет важнейшей чертой развития России. Отчуждение интеллигентов от государственной службы является причиной постоянного революционизирования общества. Такие деятели русской культуры, как А. Радищев, Н. Новиков и Г. Сковорода, были прежде всего революционерами, т. е. сторонниками ускорения процесса аккомодации России к Западу. Интересно, что российские столицы — Москва и Петербург — по отношению к Западу постепенно превращались в своего рода антагонистов. Петербург периода Екатерины II стал в некотором смысле центром вольтерьянского космополитизма, а Москва все отчетливее превращалась в оплот национального чувства, в автохтонную столицу восточного славянства.

Но тяга к высокому дала великую дворянскую культуру и в то же время бесстрашных «исправителей» человечества: декабристов, А.И. Герцена, М.А. Бакунина, П.А. Кропоткина, П.Л. Лаврова, Г.В. Плеханова, В.И. Ленина.

В России благородное дворянское ничегонеделание продлилось до Первой мировой войны, диктуя русскому обществу доминирующий стиль поведения, способ мышления, идеалы и ку-: миров. Даже старообрядческое промышленное сословие, не говоря уже о купцах и разночинцах, прониклось «высокой» идеей, согласно которой делать стоит только высокое. Во многом этим объясняются и черты российской бюрократии — диковинная профанация служения, непотизм и ничегонеделание, окрашенные в благородные идеалы.

Дворяне до 1917 г. господствовали в тех сферах, где на Западе их уже не было, — в системе образования, в гимназиях и университетах. По словам Г.П. Федотова, великой бедой России было то, что дворянин приносил с собой лень как наследственную привилегию. В результате и сосед-разночинец «разлагался в школе, потому что семья его была, в сущности, ей (этой школе, где учили по западным учебникам. — А.У.) враждебна, не понимала ее смысла, могла пороть лентяя за единицы, но не могла приучить его к умственному труду… Дворянское презрение к черному труду русский интеллигент умел привить даже людям, которые не успели еще отмыть своих трудовых рук… Еще более опасным, чем презрение к черному труду, было презрение к хозяйству. Против социалистической критики в русском сознании не нашлось ни одной нравственной или бытовой реакции в защиту свободного хозяйства… Когда поэт Блок хотел с максимальной силой воплотить идею зла в старой России, он не мог найти для этого лучшего образа, чем лавочник его страшного «Грешить бесстыдно» [108]. Как могла Россия при таких господствовавших в ее обществе взглядах догнать Запад, где именно «лавочник» определял общественную систему, моральный кодекс, социальный компромисс, систему воспитания и тип патриотизма?

Отдельной страницей взаимодействия Запада и России стало масонство — своеобразная светская религия. Первый масон, шотландский кондотьер Джеймс Кейт, прибыл с Запада в 1728 г. Будучи военным губернатором Украины, Кейт в 40-х гг. XVIII в. возглавил первую русскую масонскую ложу. (Большим поклонником масонов был император Петр III, успевший за свое короткое правление построить для масонов Петербурга специальное здание.) Масонство способствовало вестернизации самого богатого слоя русского общества — аристократии, в частности, англофилов Воронцовых, Елагиных, Гагариных. В 1728–1917 гг. масонство служило сближению западной и русской аристократии, созданию у них чувства общности, космополитизации русской элиты. Растущее взаимопонимание российской и западной элит камуфлировало различие духовной жизни и базовых ценностей России и Запада, существенное различие менталитета населения двух регионов. В то же время «коллективные поиски истины» масонов как бы подчеркивали, что под одним небом живут два народа, думающих и чувствующих по-разному: русская прозападная аристократия и далекий от Запада простой люд. Масонство объективно укрепляло солидарность верхов и одновременно все больше уводило их от основной массы народа.

Хотя процесс вестернизации осуществлялся в дворянском авангарде России XVIII в. по нарастающей, высокие общественно-политические идеи, звучавшие внушительно в Петербурге, почти теряли смысл, достигая (в виде указов) российской провинции. Практически не ощутимой для провинции была деятельность Российской академии наук. В рудиментарном состоянии находилась система высшего образования. В огромной стране так и не возникли свои Оксфорд и Сорбонна (подлинно европейского уровня российские университеты достигли лишь в XIX в). Три балтийские провинции, где господствовало германское влияние, продолжали оставаться главным каналом сообщения между Россией и Западом.

Но при Екатерине II прозападная часть общества была все же значительно укреплена; духовная жизнь страны перешла из монастырей в города, в формирующееся общество. Показательно, что именно Екатерина закрыла множество монастырей — центров своеобразного сопротивления, с глухим ропотом воспринимавших новую реальность, противоположную верованиям, духу, обрядам народа. Энергичные попытки Екатерины II перестроить «русский дом» натолкнулись на своеобразие русской действительности, что не позволило стране легко и свободно войти в западный мир.

Два народа в одном возникают в России. Это особенно ярко проявилось при попытке императрицы созвать в 1766–1767 гг. земский собор, замышляемый как первый российский парламент, который должен был состоять из 564 депутатов. Но два первых сословия отказались сидеть рядом с крестьянским сословием. Дворяне, творцы культуры, созвучной с западноевропейской, создали то жесткое общественное разделение, которое взорвалось через полтора века — в 1917–1918 гг.

Итак, два народа внутри одного все более расходились между собой. Один устремился в Амстердам и Париж, приобщаясь к мировой культуре и многое воспринимая в западном психологическом стереотипе. Второй оставался в совершенно ином мире, не имеющем с миром барина практически ничего общего.

Особым временем во взаимоотношениях Запада и России стал XIX в. в связи с особенностями эволюции Запада. С одной стороны, раздел мира завершился и еще более возросла значимость Запада как центра мира, так как последние «свободные» территории даже в далекой Африке оказались захваченными западными странами. Только Россия, Оттоманская империя, Эфиопия, Таиланд и Япония избежали колониальной зависимости. С другой стороны, из-за воцарившегося после Французской революции 1789 г. национализма «субъекты Запада» — национальные государства — испытывали изоляционистские настроения, подозрительно относились к соседям. Если в XVIII в. династия Романовых, как и вся придворная элита, органически легко общалась с Европой, то в XIX в. при всех коммуникационных улучшениях национальные барьеры гораздо сильнее разделили Запад (что в конечном счете привело к Первой мировой войне). Вопреки лшогим ожиданиям Европа после Наполеона не превратилась в один большой дом, а стала жертвой суровой межнациональной неприязни.

Индустриальная революция, охватившая Британию и Францию, существенно сказалась на взаимоотношениях с ними России. Александр I и особенно Николай I бывали на Западе, но более ценили связи с центральноевропейскими монархиями, что в конечном счете привело к российско-западному ожесточению с кульминацией в Крымской войне 1853–1855 гг. В последующий период 1870–1914 гг., характеризуемый быстрым подъемом Германии, шансы на общеевропейское сближение еще более уменьшились. Опасаясь мощи Берлина, Петербург после 1871 г. начал формировать союз с повергнутой пруссаками Францией, т. е. готовил тем самым союз России с Западом против Центральной Европы.

В мире науки XIX в. был периодом триумфа науки и знаний о природе. Но тогда же обнаружилась уязвимость системы духовных ценностей всемогущего и алчного Запада. Эту сторону западного развития наиболее убедительно критиковала Германия, еще не вступившая полностью в ареал англо-французской рациональности.

Германские критики западной цивилизации исходили из констатации культурной пресыщенности, духовных колебаний, грубого материализма, односторонней рассудочности, самовлюбленного рационализма Запада, миновавшего, по их мнению, пик подъема и вышедшего на плато, за которым неизбежно следует историческое нисхождение.

Именно немцы, первые жертвы вестернизации, первыми указали (устами И.Г. Гердера) на ту истину, что каждый народ обладает уникальным коллективным духом и, более того, каждый народ имеет право на эту уникальность и на право отстаивать ее. К такому же выводу склонялись все остальные жертвы вестернизации; для их взглядов была характерна романтическая идеализация особенностей, традиций, обычаев, духовных основ собственного народа. Они сформировали антизападную критику основательно, добротно и убедительно. Русские одними из первых восприняли германскую идеологию национальной самозащиты. Перефразировав слова Г. Гегеля о том, что слуга, знающий свою роль и роль своего хозяина, умнее своего хозяина, знающего лишь собственную роль, они сформулировали спасительную для себя мысль: жертва Запада, если она осмысленно воспринимает свою роль и роль Запада, умнее Запада, вращающегося лишь в собственной идейной сфере. Такие размышления и утешали, и укрепляли почвеннические настроения во всех незападных странах. Русские оказались, возможно, лучшими учениками немцев в процессе противостояния вестернизации и утверждения духовной самодостаточности. Немецкое влияние, немецкая форма противостояния Западу усилили русское самосознание в XVIII и особенно XIX в., укрепили барьеры русскости перед иноземным культурным наступлением.