Чтение онлайн

В своей монументальной истории Вольтер создал на Западе лестный образ Петра: «Россия сделала за пятьдесят лет то, для чего другим странам нужно пятьсот лет» [386]. Ему вторили Д. Дидро и Ж. Д'Аламбер (о чем можно прочитать в знаменитой «Энциклопедии»). Современный французский историк де Лаб-риоль так оценивает удивление Запада: «Вместе с Вольтером Европа увидела огромную страну, населенную невежественными и грубыми мужиками, произведшую Петра Великого, создателя законов и реформатора… В течение нескольких десятилетий Россия вышла из исторического небытия, создала свои законы и произвела своих интеллектуалов… Московия 1700 г. была трансформирована в «просвещенную» империю» [272]. Но Запад принял славословие критически, о чем свидетельствуют негативные мнения ЖЖ. Руссо, П. Мабли, Э. Кондилака. Значительная часть интерпретаторов повторяет вслед за Софьей Бранденбургской, лично знавшей Петра: «Он — правитель и очень хороший, и очень плохой одновременно. Его характер в точности отражает характер его страны» [324]. По нашему мнению, такая оценка далека от исторической истины. Личность Петра была уникальной, как и его рост, вес, обстоятельства детства, воспитание в Немецкой слободе, соперничество с сестрой Софьей, исключавшие обращение к русской старине.

Представляется, что Петр довольно слабо отражал свою страну. Он обладал чертами неповторимой индивидуальности, далеко отстоявшей от сложившегося на протяжении тысячелетия славянского архетипа, испытавшего сильное монгольское влияние. Всю свою жизнь он проявлял не очень свойственные славянской натуре легкость, постоянную игру, ненасытный интерес к окружающему миру. Славянской натуре свойственна стойкость духа, но не петровская — веселая, не приемлющая поражений, лучше всего проявляющая себя в минуты утрат. Посреди всеобщего уныния (после поражения от турок при Азове, после поражения от шведов при Нарве, после фактического пленения за Прутом) царь Петр не падал, а рос духом.

Современники отмечают в нем фантастическую смесь природной доброты и непреодолимой злобы, неистребимую любовь к шумному веселью и невероятную задумчивость. Петр обладал отличной памятью, был безгранично трудолюбив и ненавидел рутину. Если это — русский характер, то почему история не дала России второго Петра? Почему Петр становился только сильнее там, где Николай II и Михаил Горбачев увядали? Почему он был единственным русским правителем, который ненавидел церемонии, показной блеск, искусственное славословие? На самом деле история дала России человека, исключительно далеко отстоящего от национального стереотипа. Будучи сам особенным, Петр искал особенное в мире и нашел его на Западе, хотя западная мораль была ему чужда.

Говоря о социальной значимости его реформ, нужно отметить прежде всего следующее. В эпоху подлинного самодержавия, когда личность правителя играла определяющую роль, Петр благодаря во многом своему характеру создал в России нечто долговременное: обширный класс ориентированных на Запад служилых людей, сопоставлявших страну не с вековой традицией, а с самыми развитыми странами Запада. Одетые в западные одежды, говорившие на европейских языках, правившие Россией дворяне Петра создали базу для нового типа развития, сформировали предпосылки (постоянно воссоздаваемые в 1700–1917 гг.) мирного сближения с Западом, целенаправленной эволюции российской политической, образовательной, военной, экономической систем в западном направлении.

Вследствие этого многократно возросла потребность в иностранном опыте. Иностранцы стали с охотой приезжать в Россию, здесь их ждал высокий статус и завидная карьера. Россия открылась Западу в невиданной прежде степени и уже не могла быть прежней.

Отметим важнейшие обстоятельства, способствовавшие проведению реформ.

Во-первых, обновление России было бы невозможно, если бы Петр противопоставил его чувству любви к отечеству. Но необходимым балансом западной ориентации стал очевидный и вдохновляющий патриотизм Петра. В отличие от реформаторов типа Михаила Горбачева (ушедшего с политической сцены именно вследствие того, что его патриотизм оказался всенародно поставленным под сомнение) царь Петр накануне Полтавы, обращаясь к солдатам, сумел найти такие слова, которые сделали бы честь Кромвелю, Наполеону или Черчиллю: «Пришел час, когда будет решена судьба нашей страны. Именно о ней вы должны думать, именно за нее вы должны сражаться… что касается Петра, знайте, что он не цепляется за свою жизнь, лишь бы Россия жила в славе и процветании».

Во-вторых, Петр воплощал идею новой России — России, которая при всех жестоких переменах остается сама собой, не меняет своей идентичности, но развивает свой потенциал, подключаясь к западному опыту. В этом одна из причин того, почему России удался (более, чем Оттоманской Порте, Персии, Индии и Китаю) долговременный ответ Западу: система взаимодействия с ним при одновременном сохранении самостоятельности. Это был (исторически) первый случай, когда потенциальная жертва Запада сознательно поставила перед собой цель овладения его материальной техникой, его наукой и системой воспитания ради национального самосохранения.

В-третьих, Петру удалось то, что не получалось у других российских правителей до и после него: он сформировал такую нравственную обстановку в стране, когда царь становился слугой своего Отечества в противовес русской традиции «служения правителю». Используя жестокие меры, он прививал новые нравы, но не мог (и не хотел) ломать традиции русского самовластия, не стремился создать гражданское общество или хотя бы его предпосылки. Однако новая формула власти: «служение Отечеству» в определенном смысле модернизировала страну не меньше, чем даже заимствование западного опыта. Петр создал ориентирующуюся на Запад систему правления и патриотическую, и ставящую мерилом успеха эффективность, а не степень лояльности к власти. Впервые в русской истории он выдвинул положение, что государство должно реформировать систему управления в соответствии со здравым смыслом, передовыми мировыми ориентирами, а не в слепом следовании освященной веками традиции.

В-четвертых, Петр в, своих лшогочисленных указах пытался тщательно объяснить свой государственный стратегический замысел. В отличие от последующих русских реформаторов Петр разъяснял своим соотечественникам (в частности, указами в «Русском вестника), что именно он делает и каковы его цели, показывая пример государственной ответственности.

Начиная с Петра Великого реформы Романовых представляли собой одну постоянную, протяженную во времени вестернизаторскую реформу, проводимую то быстрее, то медленнее и с переменным успехом.

В свое время Ж.Ж. Руссо заметил: «Лучше бы Петр оставил Россию русской» [325]. Так ли это? Как и все настоящие вопросы, этот продолжает сохранять свое ключевое значение для трехсот миллионов евразийцев, собранных на территории прежней Российской империи. Россия показала блестящую способность развивать военную систему государства по западному образцу, явила образцы гениальной оригинальности в литературе, но меньше преуспела в административном искусстве и уж совсем зашла в тупик, стараясь привить западную — «фаустовскую» — психологическую модель на всем пространстве — от Бреста до Владивостока. А без измененного психологического климата глобальные экстравагантности, вроде перехода к капитализму «за пятьсот дней», лишены всякой серьезности.

Петру было достаточно ограниченной численности обученных западными специалистами войск, чтобы выстоять при Полтаве и победить в Северной войне, поскольку Европа еще не вступила в эпоху «национальных войн». Во многом благодаря этому императору Петру хватило энергии для создания прозападной элиты и вручения в ее руки армии и административной системы государства. Повторяем: Петр Великий не осуществил синтеза Запада и России, не трансформировал «русский дух», но он создал щит, за которым страна могла развиваться в направлении сближения с Западом, не изменяя при этом своей эмоциональной, умственной, психологической природе, не отвергая опыт исконной Руси.

Это сближение осуществлялось медленно: быстрым процесс приобщения к западным ценностям огромной страны быть не мог. Более заимствовать, чем Петр, было бы опасно для царствующего дома: народ в отстаивании своей самобытности проявил бы необоримое неприятие. Уже в 1720 г. две России смотрят друг на друга: с одной стороны Ф. Прокопович, А.Д. Кантемир, В.К. Тредиаковский, затем М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков, В.Н. Татищев, с другой — затерянная в лесах и полях Русь, которая еще не соприкоснулась с новым миром.