Чтение онлайн

Так сложились две идейные школы, и до наших дней имеющие своих адептов, — западники, считавшие, что Западу принадлежит будущее, и славянофилы, полагавшие, что Западу принадлежит лишь прошлое, а будущее — в руках выходящей в центр мирового развития России, хотя при этом западники могли быть критичны к Западу, а славянофилы часто просто восторгались Западом.

Противостояние этих идейных лагерей развернулось в 1840-е гг. Западники определенно смотрели больше на Францию с ее попытками связать рационализм с католицизмом. Как писал один из западников, «в духовном смысле мы живем во Франции. Конечно же, не во Франции Луи-Филиппа и Гизо, но во Франции Сен-Симона, Кабэ, Фурье, Луи Блана и, особенно, Жорж Санд. Отсюда идет к нам вера в человечество, отсюда приходит к нам вера, что «золотой век» не позади, а впереди нас» [87]. Лидер западников А.И. Герцен говорил, что относится к работам Сен-Симона «как к Корану». В середине XIX в. роль ментора для русских занял Огюст Конт [157].

У славянофилов были другие заграничные боги: Шеллинг, Шлегель, а затем Гегель и Фейербах. По утверждению писателя Н.П. Барсукова, на русскую мысль, осваивающую Запад, более всех повлиял Г.В.Ф. Гегель [3]. В определенном смысле этот гений «испортил» русских. Вольно или невольно он привил читающим и думающим русским веру в то, что может существовать «единственно верная» парадигма мышления, единое мирообъяснение. Он как бы поощрил русских мыслящих людей искать единственно верную глобальную программу перемен, а не думать о конкретных реформах. Он как бы призывал к действиям во исполнение исторической необходимости, а не под воздействием моральных или иных стимулов.

Но спор между славянофилами и западниками был спором лишь внутри образованного слоя, спором по-западному образованных представителей интеллигенции, которых Г.П. Федотов столетие спустя называл людьми чужой культуры в собственной стране.

Нетрудно заметить, что формирование этих идейных течений было связано прежде всего со значительно лучшим, чем прежде, знанием русскими Запада. Уже во второй четверти XIX в. образованный русский знал о «земле прогресса» не понаслышке. В Мюнхене периода Шеллинга жили Ф.И. Тютчев и И.В. Киреевский. В Германии провел последние годы жизни В.А. Жуковский. В Берлине изучали Гегеля Н.В. Станкевич и М.А. Бакунин. В.П. Боткин и М.И. Глинка путешествовали по Испании. А.И. Герцен остановился в Париже, а его славянофильский антипод А.С. Хомяков — в Англии. Славянофилы не испытывали «презрения» к Западу (эта вульгарная особенность свойственна русским изоляционистам XX в.). Славянофилы и почвенники изучали Запад, его культуру и установления. Хомяков, писавший по-французски и по-английски, отличался весьма характерной для славянофилов симпатией к Британии, историю и литературу которой он знал превосходно. Ю.Ф. Самарин писал по-французски и по-немецки: он называл французских идеологов Монта-ламбера и А. Токвиля «западными славянофилами».

Журнал славянофилов назывался «Европеец»: уже это говорит о том, что в их взглядах не было ни параноидального страха, ни ненависти к Западу. Негативные эмоции у славянофилов вызывала не западная культура как таковая, а рационально-позитивистская традиция, зародившаяся в XVIII в. и ставшая, по их мнению, предпосылкой революционных тенденций, способных быть разрушительными. Славянофилы отрицательно оценивали реформы Петра I, низвергнувшие старую, традиционную Русь, что, по их мнению, вызвало к жизни репрессивный, механический, рационалистический режим, оборвавший гармоническое развитие, но они были убеждены, что петербургский период русской истории неизбежно истощит себя и страна возвратится к органическому развитию. Возможно, первыми в русском мироосмыслении славянофилы стали представлять Россию как поле битвы цивилизаций.

Сильные семейные связи в славянстве, общественные установления, базирующиеся на спонтанной солидарности, коллективизм, богатый фольклор и душевная открытость — все это, по мысли славянофилов, обеспечит России победу над Западом, где расцветают формализм, жестокий милитаризм и ослаблено духовное начало. Примитивно представлять славянофилов как доморощенных ура-патриотов, занятых самоутверждением. У них были основания верить в свой народ: в одни и те же годы появились такие шедевры, как «Жизнь за царя» М.И. Глинки, «Последний день Помпеи» К.П. Брюллова и «Ревизор» Н.В. Гоголя. Творческий подвиг Пушкина и Лермонтова укреплял веру в русскую звезду. При этом универсальный русский гений Пушкина не был ни западническим, ни ура-патриотическим, он давал основание верить в то, что молодая еще русская нация многое совершит в области возвышенного, не замыкаясь в «низменной» сфере материальной обыденности.

Славянофилы хотели воссоздать русскую национальную традицию, отторгнутую, как они считали, Петром I. Но при этом они полагали, что смогут помочь Западу в борьбе с бездуховным рационализмом. Так, по мнению В.Ф. Одоевского, Запад создал много чудес, но он потерял внутреннюю гармонию, и его спасительницей выступит Россия — в этом ее великая историческая миссия. Во времена Наполеона она уже спасла тело Европы, но она способна спасти и дух Европы. До Петра I Россия отличалась лишь огромными просторами, гигантской мощью, живым духом, но не имела организации. Заслуга Петра в том, что он дал России организацию. И теперь Запад увидит, сколь универсален, широк и всеобъятен дух русского народа, способный создать подлинную гармонию. Профессор истории Московского университета М.П. Погодин на первой лекции 1832 учебного года говорил о «грандиозном и почти безграничном будущем» России. Единомышленник Одоевского В.П. Титов писал в 1836 г.: «Европейские убеждения неполны, холодны, шатки. Европейское общественное устройство основано на взаимном недоверии граждан между собой и к правительству». По мнению Одоевского, Франция находится в «беспрестанном упадке»; общее направление английской жизни и культуры, отмеченное торжеством промышленности и расчетливости, «унизительно для человеческого достоинства». В Америке, достигнувшей величайшего государственного и частного богатства, не знают другого наслаждения, кроме денег. У России в этом мире особая роль. «Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы; перед нами разыгрывается странная, таинственная драма, которой разгадка, может быть, таится в глубине русского духа… Запад потерял равновесие, и внутренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деятелей. Чувство самосохранения дошло до эгоизма и враждебной неосмотрительности против ближнего; потребность истины исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных подробностях… потерялось чувство любви, чувство единства, даже чувство силы, ибо исчезла надежда на будущее; в материальном опьянении Запад топчет в грязь великих своих мыслителей, которые хотели бы остановить его безумие» [72]. Великий Гоголь на Западе видел везде только «напряженное усилие и стремление к новости… везде почти дерзкая уверенность и нигде смиренного сознания собственного неведения; он (Запад. — А.У.) нашел какую-то страшную пустоту даже в сердцах тех, которым не мог отказать в уважении… Иконы вынесли из храма — и храм уже не храм: летучие мыши и злые духи обитают в нем… Страшное препятствие — имя ему — гордость». Но Гоголь все же Гоголь: «Никого мы не лучше, а жизнь наша еще неустроеннее и беспорядочнее, чем у всех других» [33].

И славянофилы, и западники признавали отличие России от Запада, но славянофилы в отличие от западников не считали Запад высшим достижением мировой истории. Но проблема состояла не в том, был или не был Запад идеалом, а в том, как, насколько, в каком направлении он воздействовал на Россию. Простое признание России ветвью Запада западниками было так же неверно, как и огульно критическое отношение славянофилов к достижениям Запада, что неизменно приводило их к проигрышу в спорах с западниками. Если западники могли назвать имена, изобретения, указать на книги, то славянофилы в качестве аргумента выдвигали утверждение о превосходстве российской специфичности: религиозной духовности, народности и соборности, но не всегда могли убедительно указать на конкретные проявления этих свойств.

Однако была и точка соприкосновения обоих идейных лагерей. Так, для западников Россия была «лишь на круг ниже Европы в движении по той же эволюционной лестнице» [341]. Славянофилы же соглашались с тем, что «Россия является тем, чем Европа раньше была» [134]. И. Киреевский пришел к выводу, что оба направления в своей односторонности ложны (он их назвал «чисто русское» и «чисто западное» направление): «Чисто русское ложно потому, что пришло неизбежно к отрицанию чуда… ибо только чудо может воскресить мертвеца — русское прошлое, которое так горько оплакивается людьми этого воззрения. Оно не видит, что каково бы ни было просвещение европейское, но истребить его влияние после того, как мы однажды сделались его причастниками, уже находится вне нашей силы, да это было бы и великим бедствием» [134].

В определенном смысле прав был С.М. Соловьев, писавший: «Мы — европейцы, и ничто европейское не может быть чуждым для нас» [91]. Соловьев, споря со славянофилами в конце 1850-х гг., назвал их «историческими буддистами». В своей многотомной истории России он вольно или невольно показал лидирующую роль Запада, его критическую важность для российского развития.

Отсутствие в России отчетливого восприятия места страны в «атакуемом» Западом мире не позволило ей дать философов русского бытия ранга И. Гердера и И. Фихте. В конечном счете инициативу осмысления исторической миссии России перехватили революционеры с их «все или ничего». Уже начиная с первых десятилетий XIX в. в российском обществе обозначились полярные позиции.

С одной стороны, позиция правительства, склонного к репрессиям и насаждавшего свои порядки на основе принуждения. С другой стороны, позиция интеллигенции, устремленной к западным идеалам, наиболее желанным среди которых была политическая свобода. Прогнозируя развитие ситуации, А.И. Герцен писал, что Россию ждет «либо старческое варварство скипетра, либо дикое варварство коммунизма; кровавая сабля или красный стяг» [23].

Трагизм ситуации во многом был обусловлен тем, что лучшие умы страны волею обстоятельств оказывались скорее не в чиновничьих структурах, а в героическом братстве революционеров. Это превращало некогда мощный петровский обновительный механизм в вестернизированную осажденную крепость, лишенную жизненно важной общественной симпатии и поддержки, исключало сознательную, планомерную стратегию сближения с Западом в материальной сфере, культивирование лучших западных ценностей среди гигантской массы евразийского населения.

Главный спор общества был снижен до уровня пристрастий и симпатий между явными сторонниками Запада и сентиментальными радетелями старины, старых обрядов, ценностей, посконной правды допетровской Руси. Западники верили в конечную способность России «нагнать» в своем развитии Запад, а славянофилы искали достоинства в национальных корнях. Тогда же возникло и печальное явление русской истории: не имея возможности самовыражения (а в данном контексте это значило следовать за мыслью таких представителей Запада, как анархист Прудон), часть русских интеллигентов покинула свою страну. Возник новый остров в мировом океане человечества — русская эмиграция. Он будет постоянно расти, он сохранится до наших дней, этот остров России среди Запада.