Чтение онлайн

Как подчеркивает Н. Рязановский, «большинство исследователей Петра Великого и его правления отмечают тот факт, что он отвернулся от московского прошлого к новому миру Запада; но они часто недооценивают страсти и психологической мощи его реакции и убеждений. Прошлое означало для монарха невежество, предрассудки, неэффективность и коррупцию — в политических терминах слабость и поражение; Запад представлял собой знание, разум и спасение. «Западничество» Петра Первого тем более примечательно, что он Не восхищался всем слепо, но всегда старался отделить как на Западе, так и дома здоровые зерна от плевел и всегда оставался убежденным русским патриотом» [325].

По оценке А. Тойнби, «петровская политика ставила своей целью превращение русского универсального государства в одно из государств современного западного мира, с тем чтобы русский народ мог занять определенное место среди других западных наций. Стратегия Петра Великого была направлена на то, чтобы при включении России в западное сообщество в качестве равноправного члена сохранить ее политическую независимость и культурную автономию в мире, где западный образ жизни уже получил широкое признание. Это был первый пример добровольной самовестернизации незападной страны» [100].

Осознав свое отставание от Запада, власть в России стала оппозицией (в той мере, в какой она ощущала свою ответственность) по отношению к собственному народу. Даже одежду, вкусы, способы разрешения основных жизненных проблем русская элита, начиная с 1700 г., пыталась изменить на инородные. Вольтер писал: «Искусства и ремесла были перенесены в земли, многие из которых были в те времена дикими… Законы, полиция, военная дисциплина, военно-морской флот, торговля, мануфактуры, науки, искусства — все это пришло в Россию» [386]. По мнению «отшельника из Вернэ», «создание Российской империи было величайшим событием после открытия Нового света».

Поразительно, но с тех пор правители на Руси делятся, не на доморощенных (автохтонов) и западников, а на западников и ультразападников, на сторонников постепенных изменений и приверженцев экстренных перемен.

В те далекие времена Петр пытался решить подлинно драматическую дилемму (возможно, самую большую драму всемирной истории), вставшую перед страной в условиях неравного развития, грозящих необратимостью отставания. Но и тогда, и сейчас во всех важнейших случаях концентрации российских сил с целью решения задачи приближения к Западу державная власть, осуществляя физический, материальный бросок, препятствовала идейно-культурному сближению русского народа с Западом. Но это в конечном счете оказывалось не менее важным, чем дополнительное приращение экономических показателей. Серьезные реформаторы, осознавая современную им реальность, должны были признать (если им не изменяло мужество), что наиболее важным элементом перемен являлась культурная реориентация, т. е. воспитание своего народа самодостаточными гражданами, а не согласными на любую долю спартанцами. У русского народа, никогда не знавшего легкой доли, вполне хватало спартанского стоицизма. Но не хватало организованной раскрепощенности, веры в свою персональную судьбу, исторического видения, «откуда и куда» течет поток мировой истории, отвращения к жизни за спиной любого самодура, желания созидать свою судьбу, не теряя достоинства.

Самая сложная проблема русской истории заключается именно в этом. Своим талантом и трудом русские доказали, что они могут быть равными другим в культуре, литературе и науке, в освоении континента и космоса. Цифры говорят об этом лаконично и убедительно: в 1750 г. на Россию приходилось 5 % мирового валового продукта, в 1800 г. — 5,6 %; в 1900 г. начинает ощущаться индустриальный бросок — 8,8 %; в 1953 г. — 16 %, в 1990 г. — 21,1 %.

Но в русском народе так и не произошло расщепления массы на атомы, превращения населения в граждан, перехода от коллективной ответственности к персональному самоуважению, разделения общины-мира на единомышленников, колхоза на хуторян, народа с общим сознанием на сообщество параллельно идущих личностей. В принципе такая трансформация связана с потерей национального лица, с изменением исконных начал. Именно попытки национальной рекультуризации, попытки изменить культуру народа стали трагедией и казненных на Красной площади стрельцов, и печальных в своем ностальгическом трансе славянофилов, и загнанных историей евразийцев, выброшенных Октябрьской революцией на Запад. Но трагедия осталась, она с нами (как и с теми, кто из-за социального легкомыслия «не видит проблемьк>). Потерять прежнюю культуру, неизбежными последствиями чего являются дезориентация, криминализация, стихийно-культурный бунт, означает претерпеть жесточайшие конвульсии отказа от «веры предков», горечь признания худших черт своего народа.

При этом никто не может знать, какую цену согласится заплатить народ. Если цена будет непомерной (как то ощутили Пугачев, декабристы, петрашевцы, народники, социалисты всех оттенков и анархисты), то модернизации в России нужно сойти с дороги вестернизации, и массовое производство должно быть налажено на основе восточноевропейского, но не западного стереотипа.

Именно этот вопрос — самый главный для России как в начале эпохи петровской вестернизации в XVIII в., так и сейчас — накануне третьего тысячелетия исторического существования России. В процессе вестернизации «неестественное» должно было стать естественным, привычное — отвратительным, нелюбимое — любимым. Разумеется, дело не так просто, как в случае с героями И.А. Гончарова — ленивым Обломовым и энергии-ным Штольцем. Конечно, есть ленивые Штольцы и энергичные Обломовы, но в системе мировидения Штольца так много отталкивающих русскую душу особенностей, что трансформация кажется почти невозможной. (Иначе доля русских эмигрантов на Западе не была бы такой горькой. Но ведь они покинули страну, зная Запад, бывали там раньше, говорили на его языках, изначально любили его. Однако даже эти явные адепты Запада — от моды до философии — ощутили горечь жизни вне родины.)

Процесс перехода к иным культурным ценностям сложен, драматичен, таит опасности массовой деморализации, его успех совершенно не гарантирован. Лучшие из имитаторов Запада — японцы — сумели взять необходимое полезное, сохранив свой в высшей степени своеобразный стереотип. Большинство объясняет это тем, что в японской культуре есть некие параллельные западным черты, главная из которых — естественность восприятия новаций, натуральный выбор лучшего как наиболее приемлемого, отсутствие тормозящей силы косности, приверженности привычному. Но и сейчас, через 130 лет после революции Мэйд-зи, японцы остаются сами собой, а не скороспелой копией другого народа. При этом ни императоры — наследники Мэйд-зи, ни промышленники, ни оригинальная японская интеллигенция не ставили перед своим народом задачу смены ценностей и превращения в некую неозападную нацию.

Романовская династия, начиная с блестящего Петра I и кончая ничем не примечательным Николаем II (равно как и коммунистическая династия — от Ленина и до Горбачева), пыталась изменить национально-психологический код России. Чтобы породить у подданных пафос переустройства, вождям приходилось маскировать внутреннюю отсталость. Потемкинская деревня — это постоянное явление русской жизни, а обращение к реализму неизбежно вызывало тягу к революционному броску. Обращение к Западу, несомненно, дало результаты — вплоть до покорения космоса. Но в плане личностных ориентаций способ модернизации неизбежно сказывался на результате, деспотизм перекрывал путь дисциплинированной творческой энергии. Суть именно в этом. На Западе личностное самоутверждение не связано с обрывом коренных уз, сменой наиболее близких индивидууму традиций, отхода от базовых родовых ценностей. В России именно этого требовало просвещенное верхушечное западничество, кто бы ни был его носителем — боярин Волынский или генсек Горбачев. Внешние формы, открытие границ, массовое образование на западных идеях, становление гражданского общества с капиталистическим укладом экономики — минимум, необходимый для частного изменения цивилизационного кода. Политика Петра увенчалась разгромом шведской армии при Полтаве в 1709 г. а еще через 100 лет — изгнанием из России армии Наполеона.

Петровская Россия пыталась посеять семена западного индустриализма на не во всем благоприятную почву православно-христианского общества, в ценностях которого праведный эффективный труд не был представлен как тропа спасения. Не отвечая органичным импульсам развития, фактическая рекультуризация вызывала сопротивление народа, часто отчаянное. Праведное самосохранение встречало жестокие репрессии. Центральное петербургское правительство подавило сопротивление противников реформ Петра, в частности староверов. Оно не могло иметь шансов на успех из-за разбросанности сторонников старого обряда и прежнего пути развития, которым противостояла консолидированная сила правительства. Но, уйдя в национальные глубины, «московская линия» русского пути развития и прежде всего старообрядчество дали основание явлению, которое позже будет названо славянофильством. Исторический час этого явления (никогда не поддерживавшегося официальными властями) придет через столетие с лишним. За это время привилегированное дворянство сделает западничество (вестернизм) магистральной линией развития российского государства.

Как показал Г.П. Федотов, петровская реформа вывела Россию на мировые просторы, на перекресток всех великих культур Запада. «Появилась порода русских европейцев, которых отличала свобода и широта духа, причем отличала не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев… Простой русский человек, включая интеллигентов, был удивительно бездарен к иностранным языкам, как и вообще был не способен входить в чужую среду, акклиматизироваться на чужбине» [108]. Русский европеец, по словам Федотова, был дома везде, куда бы ни забрасывала его судьба. Но Россия после Петра Великого перестает быть понятной для значительной части русского народа, который отныне «не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были ясны и конкретны для него в Московском царстве. Выветривание государственного сознания продолжалось беспрерывно в народных массах два века Империи» [108].