Чтение онлайн

Немецкое сверхпочитание государства, чиновничьей машины, внимание к военному фактору нашли своих адептов в Петербурге. Но наибольшее воздействие на русское общество оказали германские социальные философы, в первую очередь немецкие критики западного Просвещения. Особый интерес вызывали взгляды Гердера, предтечи романтизма в германской культуре (который позже будет роднить германских романтиков с русскими славянофилами). Прожив пять лет в Риге, Гердер создал собственное представление о России. Он отмечал черты духовного декаданса на Западе задолго до своего великого ученика и последователя И.В. Гёте; своими взглядами он сблизил германское и славянское отрицание всеобщности западных норм, сделал более понятным феномен русской культуры.

Во-первых, Гердер отметил органическую душевно-духовность, «особость» русских, их отличие от Запада как «восточного» народа. Гердер характеризует русских чрезвычайно лестно (хотя речь идет о культурно менее изобильном времени, предшествующем появлению на русской культурной сцене Державина, Жуковского, Пушкина), отмечая русскую умственную подвижность, черты гениальной восприимчивости, широту умозрительного охвата, воодушевляющую талантливость, природную живость, неизменную отзывчивость, спонтанное дружелюбие, твердостъ в лишениях, стоическое упорство и одновременно несомненную внутреннюю противоречивость и неорганизованность, излишнюю податливость внешним впечатлениям, нестабильность.

Во-вторых, Гердер увидел в России то необходимое идейно-эмоциональное дополнение Западу, которое, как он надеялся, совместит рационализм и сердечность, энергию и эмоциональность, твердостъ воли и отзывчивость души. Гердер увидел в русских не варварских новопришельцев Европы, а носителей высокой гуманности, обладателей чуткой совести, самоотверженного человеколюбия. При этом он предостерег русских от втягивания во внутренние дрязги Запада, призывал их видеть лучшее в себе, хранить свою особенность и оригинальность.

Во многом благодаря Гердеру на Западе возникает течение почитателей и поклонников покончившей с изоляцией России — от петровского друга Гордона до соратников в мировых войнах XX в. Среди первых немцев, симпатизирующих России, следует назвать Ф. Баадера, столь почитавшегося императором Александром I. Баадер оказал исключительное влияние на П.Я. Чаадаева, который превратил диспут с приверженцами самостоятельного пути и исконных традиций в общественную полемику в России на протяжении полутора веков. Симпатия, взаимопонимание, дружба сделали историческую долю страны счастливее, а процесс сближения с Западом более легким. Без этой дружбы Россия ощущала бы себя откровенной жертвой западного натиска; с друзьями в западном обществе она могла чувствовать себя частью Запада. Теоретические постулаты, которые давали Востоку, в частности России, шанс на сближение с Западом хотя бы в будущем, стали основой русского западничества.

Отношения Запада с Россией приобрели особые черты после начала Французской революции 1789 г. «Исторический оптимизм, вера в просвещение и прогресс были потрясены у русских людей французской революцией; первые сомнения в ценности самых основ европейской жизни выросли именно отсюда» [108]. Русское правительство постаралось одновременно и заслониться от революционных идей Запада, и поддержать западные консервативные круги. В 1791 г. императрица Екатерина отозвала из Франции всех русских студентов. В 1797 г. император Павел сократил количество печатаемых в год наименований книг с 572 до 240, а количество периодических изданий с 16 до 5. В то же время Павел, принявший при коронации титул главы православной церкви, стал также покровителем масонов и католиков. Он предложил Папе Римскому политическое убежище в России, а в Петербурге открыл католический приход. Более того, Павел задумал объединить православную церковь с католической и предоставил иезуитам в России необычайные возможности. Их представитель шел в царскую резиденцию с проектом объединения церквей роковым мартовским утром 1801 г., когда дорогу ему преградил граф Пален. Смерть Павла остановила распространение католического влияния в России.

Период страхов и «запретов», период сближения с Римом закончился с восшествием на престол в 1801 г. императора Александра I, выросшего в атмосфере западного влияния. После посещения в мае 1802 г. второго в стране (германоязычного) Дерпт-ского университета двадцатитрехлетний император принял решение расширить университетское образование в России и открыть четыре новых университета. В 1803 г. в Вильнюсе был открыт третий (польскоязычный) университет, в 1804 г. — Казанский, в 1805 г. — Харьковский, и только в 1819 г. — Петербургский. Дорога на Запад довольно резко расширилась. Своему друту — адмиралу П.А. Чичагову Александр I писал:

«Можно ли исправить положение в нашей стране, находящейся еще так далеко позади? Я хотел бы получить помощь от талантливых иностранцев, иначе и без того незначительное число умелых людей уменьшится еще более.

Что бы делал Петр I, не имей он в своем распоряжении иностранцев? В то же время я чувствую, что это зло, но зло меньшее из двух, поскольку мы сможем выиграть время до того, как у нас появятся свои мастера во всех необходимых сферах» [118].

Казалось, что в Зимнем дворце стали ощущать изменчивость мира, доказанную Французской революцией. Народы можно переделывать, и делать это нужно скорее. Фаворит царя М.М. Сперанский, женатый на англичанке, поклонник английского философа И. Бентама, по указу императора готовит проект закона об образовании в России представительной, западной формы правления.

Встреча императоров Александра и Наполеона в Тильзите, неожиданный союз двух коронованных владык европейского мира усилил позиции прозападной партии в Петербурге. Сперанский был сторонником конституционной монархии, в которой власть императора уравновешивалась парламентом, сенат выполнял роль главного судебного органа, а парламент, созданный из представителей губерний, формировал бы исполнительную власть — ответственное правительство.

Но период либерального прожектирования закончился довольно быстро. В правящем слое России западные идеи вскоре стали ассоциироваться с ожидаемым западным натиском на Россию. Накануне битвы с Западом императору Александру была нужна объединенная, консолидированная страна, и Сперанского сместили со всех постов в марте 1812 г., а с вступлением Наполеона в пределы России сослали в Сибирь. Но идея создания свода государственных законов, проекты законодательной, административной, образовательной реформ как средство догнать Запад пережили свое время, и Сперанский не был забыт русскими. Не так много было в русской истории не проповедников «единственно верного учения», а носителей здравого смысла, разумного анализа, творческого осмысления проблем реформирования общества. Английский историк Э. Кренкшоу полагает, что Сперанский обладал качеством, «очень редким среди русских во все эпохи — не только редким, но и инстинктивно отталкивающим их: чувством меры, пониманием разницы между желаемым и возможным, верой в ценность компромисса» [175].

После изгнания Наполеона властителем дум российского общества стал историк и писатель Н.М. Карамзин, главная идея которого состояла в том, что необходимо сохранять собственные традиции и одновременно опасаться Запада, слишком часто проявляющего себя как источник русских бед. Именно в этот период формируются две главные идейные тенденции общественной жизни в России: западничество и славянофильство. Западники опираются на опыт Петра I и Екатерины II, а славянофилы черпают вдохновение в своеобразии нравов, обычаев, духовной жизни допетровской Москвы, столь блистательно представленных Карамзиным в «Истории государства Российского». Уже в «Письмах русского путешественника» (1790) Карамзин поставил вопрос о России и Западе:

«Немцы, французы и англичане были, по меньшей мере, на шесть столетий впереди России. Своей могучей рукой Петр двинул нас вперед, и всего за несколько лет мы почти приблизились к ним. Все стенания о переменах в русском характере, о потере русской моральной физиономии не имеют под собой оснований. Мы не похожи на своих бородатых предков — ну что ж, тем лучше. Внешняя и внутренняя грубость, невежество, леность, скука царили даже в высших слоях. Дорога к улучшениям открыта» [41].

Но Карамзин призывает не забывать, что Петр I строил на основаниях, созданных Иваном I и Иваном III. Страсть Петра к иностранному, по мнению Карамзина, превосходила разумные пределы:

«Петр не был способен понять, что национальный дух составляет основу мощи каждого государства, необходимый элемент ее физической мощи. Уничтожая старинные обычаи, высмеивая их, русский суверен затронул русские сердца. А способен ли униженный человек на великие дела? Одно государство может заимствовать полезные знания у другого, не заимствуя чужеродных манер» [252]. Карамзин поставил заглавный вопрос последних столетий: можно ли модернизировать свою жизнь, не вестернизируя ее?

«Некогда мы называли всех европейцев «неверными»; теперь мы зовем их братьями. Против кого Русь может стоять успешнее?.. Мы стали гражданами мира, но в некоторых отношениях перестали быть гражданами России. И вина лежит на Петре. Нет сомнения, что он был велик. Но его величие было бы выше, если бы он просветил русских, не лишая их гражданских доблестей» [42].