Чтение онлайн

На период 1949–1958 гг. приходится самая жесткая поляризация сил в мировой истории, когда оба антагониста — Запад и Восток — были готовы почти на любые жертвы. Трансконтинентальный союз на основе единой антизападной идеологии, жесткой государственной дисциплины и наличия ядерного оружия породил на Западе апокалиптическое видение будущего, аналогичного Оруэлловскому «1984 году». Запад не знал прежде такой социальной истерии, как «охота на ведьм», развернутую сенатором Маккарти, искавшим предателей во всех государственных службах США.

Очередной парадокс истории: Запад породил марксизм и другие теории классового конфликта, но ими воспользовались те страны к востоку от Германии, которые стремились выйти на дорогу собственного развития и не хотели существовать в качестве объекта западной экспансии. Наверное, Запад мог избежать такого отчуждения, но для этого требовалось, чтобы в 1945 г. лидер Запада — США признал СССР равным себе партнером, имеющим право на собственную «доктрину Монро» восточноевропейской ориентации, а затем позитивно откликнулся бы на авансы Мао Цзэдуна (пытался наладить контакты с американцами) и по крайней мере не делал бы ставку на Чан Кайши в 1949 г. В конкретике 1945—1949-х гг. оба условия крайне гипотетичны, однако ясно, что отторжение Западом советских и китайских коммунистов не оставило последним выбора.

На определенном историческом этапе страны социалистического лагеря выигрывали от противостояния капиталистическому Западу. Коммунисты в Восточной Европе и Восточной Азии быстро решили такие проблемы, как всеобщее образование, массовое здравоохранение, вовлечение глубинных масс в современную жизнь. Коммунизм во многом был формой (часто малогуманной и искаженной) процесса модернизации. В значительной степени губя прозападную культуру, физически уничтожая носителей западного опыта, он дал огромным людским массам идеалы, практически не отличающиеся от западных (материальное благосостояние, совершенствование личности, пафос максимальной личной реализации) и безусловно связал национально-традиционное выживание с материальным прогрессом, с промышленной революцией и развитием науки. Коммунизм не смог бы существовать десятилетия, если бы не его успешное соперничество с Западом, которое по-своему «подкупило» интеллигенцию в России, Китае и Восточной Европе.

Запад пытался понять своего нового противника. С этой целью в 1950–1951 гг. был реализован так называемый Гарвардский проект — социологический опрос проживавших на Западе бывших советских людей, по тем или иным причинам не возвратившихся после войны в СССР. Детальный опрос, изучение их мнений и менталитета помогло Западу в некоторой мере понять страну, психологию ее граждан, мотивы их поведения. Результаты опроса были обобщены американцами А. Инкелесом и Р. Бауэром в монографии «Советский гражданин».

При понятном страхе, недоверии, а нередко и ненависти к режиму советские перемещенные лица проявили единство в оценке ряда аспектов их прежней национальной жизни. Бесплатное образование, здравоохранение, социальное обеспечение ставились на первое место теми бывшими гражданами СССР, которые уже несколько лет жили на Западе. Безусловное удивление американских специалистов вызвало то, что большинство опрошенных не связывали указанные положительные стороны советской жизни с деятельностью политической власти. Люди, сугубо отрицательно относившиеся к советской власти, были категорическими сторонниками контроля государства над тяжелой промышленностью и транспортом. Ключевым элементом менталитета русских (диаметрально противоположным западному) было то, что опрашиваемые именно в государстве видели гаранта прав граждан (даже в сталинском государстве). Авторы исследования представили политический идеал русских следующим образом:

«Патерналистское государство с чрезвычайно широкими полномочиями, которое решительно их осуществляет, направляя и контролируя судьбу страны, но которое в то же время благожелательно служит интересам гражданина, уважает его личное достоинство и оставляет ему значительную свободу желаний и чувство защищенности от произвольного вмешательства и наказания» [68].

Это исследование в целом адекватно отразило особенности восточноевропейского менталитета.

Важно отметить, что западные советологи, склонные рассматривать мировую историю как историю борьбы за демократию, с большим трудом могли поверить, что у опрошенных критическое отношение к коммунистическому режиму вовсе не сочеталось со стремлением к преобразованию своего общества в общество западного типа.

После Второй мировой войны Сталин достаточно отчетливо понял, а на XIX съезде ВКП (б) постарался даже теоретически определить важность обретения народом лучших черт Запада: «Американские деловые способности непобедимы… Без них никакая конструктивная работа невозможна. Союз российского революционного порыва и американской деловой хватки… является сутью ленинизма» [136], т. е. борьба с космополитизмом не должна мешать процессу вестернизации трудовой этики.

Разумеется, фактор принуждения, массовая индоктринация масс населения создавали в СССР атмосферу нетерпимости и фанатизма. Но на интеллигенцию — «соль земли» Востока — мощно действовал еще один порожденный Западом фактор, о котором не всегда вспоминают. Начиная с 1917 г. Запад слал свое благословение самоутверждающемуся Востоку. Лучшие представители западной интеллигенции — от Р. Роллана и Г. Уэллса до Р. Оппенгеймера и семьи Кюри — значительная, респектабельная и убежденная в своих симпатиях часть западного общества — дали «взбунтовавшемуся» Востоку все, в чем он нуждался для успешного многолетнего противостояния, — освещение его доктрины, поощрение его опыта, легитимацию его вождей, идеи обороны вплоть до ядерной. Возможно, Восток смог бы выстоять и без этой поддержки, но она давала ему ортодоксию, ссылавшуюся на высшие мировые — западные — образцы. Об этом говорит тот факт, что советско-китайский ответ Западу поддерживал каждый третий итальянец и каждый четвертый француз (так голосовали избиратели этих стран — за Итальянскую коммунистическую партию и Коммунистическую партию Франции), элита Кембриджа и многие историки США.

Смерть Сталина в 1953 г. ознаменовала окончание периода штурмового движения по пути, проложенному Западом, периода, начатого войной с Японией и отмеченного полувековой сплошной мобилизацией национальных сил. Возможно, такие усилия психологически уже были малоэффективны — ни одна нация не может приносить жизни одного поколения за другим в жертву самоутверждению.

После смерти Сталина Россия стала постепенно открываться внешнему миру. Режим «свирепой» сталинской изоляции ослабел, и страна, пораженная ксенофобией, страхом и гипертрофированным чувством советского патриотизма, стала постепенно избавляться от комплексов страха-ненависти в отношении жестокого для России в XX в. внешнего мира.

Партийная мобилизация показала свою ограниченность. Общество под партийным руководством не обрело, возможно, наиболее существенного — органичного внутригражданского сотрудничества, взаимоперекрещивающихся культурных связей. Без этого и без естественной внутренней гражданской дисциплины (органичной, а не утверждаемой насилием) российское общество не смогло выработать западные черты — ответственность, волю и инициативу, о которых мечтали и которых желали для России все ее великие люди, начиная с Петра I.

Но в конечном счете поразительно не то, что Советская Россия долго оттаивала от холодной войны с Западом, а то, что даже первые фигуры послесталинской когорты руководителей России сумели избавиться от ставшей привычной паранойи. Уже весной 1953 г. два, возможно, самых одиозных представителя изоляционистского режима — глава системы внутреннего насилия Л.П. Берия и премьер Г.В. Маленков — обсудили немыслимые до этого времени планы некоего компромисса с Западом, при котором объединенная Германия становилась нейтральной, а жесткое военное противостояние в Центре Европы нейтрализовалось.

Консолидация руководства Н.С. Хрущева сразу же дала плоды в виде (вначале) нематериальных ценностей типа «духа Женевы», а затем — в начале процесса выхода социалистического лагеря из изоляции.

Вывод советских войск из Австрии, Финляндии, Румынии, Китая стал неоспоримым признаком того, что Россия отказывается от позиции тотальной враждебности к внешнему миру. Конечно, о присоединении к атлантическому миру не могло быть и речи, но СССР заявил о себе как о европейской стране, а не как об особой части света. Визиты на высшем уровне — яркие точки 50—70-х гг. — способствовали сближению обществ.