Чтение онлайн

Теоретики модернистской школы не считали незападные общества внутренне цельными, гомогенными, самодостаточными, да и у западного мира они не находили каких-либо недостижимых особенностей. Это была (почти слепая) вера в то, что за исторически случайным выходом вперед Запада последует быстрая модернизация незападного мира, прежде всего России, и мировое сообщество отвратится от злосчастной реальности сегодняшнего дня в пользу лучезарной будущности. Короче говоря, национально особенное в России менее важно, чем то, что внутренне объединяет ее с Западом.

Модернисты не видели, что «вызов Запада» — это исторически сложившийся цивилизационный обгон остального мира. Для них все дело заключалось в ускоренном развитии науки (которая интернациональна) и максимально быстром внедрении достижений науки в жизнь. В первые послевоенные десятилетия внедрение новых технологий, резкое изменение среды, обстоятельств жизни в Западной Европе было названо модернистами «американизацией». Но для того же (пусть более медленного) процесса в остальном мире, в частности в России, никакого термина, кроме «модернизации», не было найдено. Светлая вера в победу технологии над идеологией составляла основу видения тех, кто рассматривал конфликт России и Запада, конфликт первого, второго и третьего миров в широкой перспективе модернизации.

Однако некоторые факторы не поддавались модернистской интерпретации, что вызвало кризис модернизма как интерпретационной системы. Практика показала, что теории линейного прогресса, универсальных ценностей, действенность научного фактора в социальной сфере неадекватны реальности, касается ли дело коммунизма или трайбализма. Общезападная модернистская интерпретация стала опираться на идеологию, а не на критический анализ. Главная слабость модернизма заключалась в определении мотивации действий отдельных обществ, в частности российского. Модернисты заходили в тупик, объясняя внутренние судороги мира, находящегося под прессом примера и ценностей Запада.

В сопоставлении Россия — Запад модернисты выявили факторы сближения, такие, как технологическое обновление, коммуникационные связи, информационная взаимодополняемость. Но они не оценили роль очень существенных факторов, прежде всего (и главное) фактора цивилизационного отличия, разницы в менталитете, стойкого влияния уникального исторического опыта, в результате действия которых Россия была иным миром (независимо от господствовавшей в стране идеологии). Явно, что в стране, где нет аналога термину «компромисс», низок уровень самоорганизации, а «фаустовский комплекс» уничтожен революционной стихией, собственная модернизация должна отличаться от модернизации Запада.

Прямолинейность модернизма вызвала волну критики и на Западе во второй половине 60-х гг. Критики отказывались признавать Советский Союз гомогенным обществом, четко выявив культурные различия между Россией и Западом, а также независимую роль культурного кода. Стало казаться примитивным выделение двух простых внецивилизационных ступеней — традиционной и модернизационной, а не анализ межцивилизационных различий. Если у Запада и России были разные традиции, их модернизированное состояние не должно быть единого качества. Перемены могут привести к универсализации техники и менед-жеристских приемов, но не к универсализации базовых основ мировидения, веры, кода жизни. Западные критики модернизма вспомнили и известную максиму Ф. Ницше о том, что исторический регресс может реализоваться с той же вероятностью, что и исторический прогресс. Двигаясь якобы по восходящей, смыкаясь где-то в отдаленной исторической перспективе, Запад и Россия на самом же деле не гарантированы от периодов исторического регресса, следовательно, направления их развития на определенных исторических участках могут оказаться не сходящимися, а расходящимися. Стало понятно, что модернизацион-ная интерпретация конфликта России и Запада является во многом жертвой идеологии, а не выражением объективного знания. Влияние холодной войны на модернистский анализ все более ощущались по мере того, как самый острый ее период (1947–1962) стал уходить в историческое прошлое. Выявились и противоположные по направленности процессы. Так, на Западе население хлынуло из городов в пригороды, а в России в то же время лишь увеличивался исход крестьян в города; на Западе этнические зоны становились административными единицами, а в России административные зоны превращались в этнические единицы (с удивительными подарками одного этноса другому, например, Крымский полуостров). На Западе модернизация сохраняла лишь острова бедности, в России она медленно поднимала жизненный уровень населения.

Реальность требовала более адекватной теории, и она была найдена Западом.

Модернизм как теория объяснения настоящего и будущего в отношениях России и Запада уступил место идеям более молодого поколения западных интеллектуалов. Вехой на этом пути была публикация коллективной монографии «Идеология и недовольство» под редакцией Д. Аптера (1964). Участвовавшие в этой работе видные западные теоретики модернизации заявили о неадекватности своей теории фактам мирового развития, отношениям Запада с прочим миром, в частности с Россией. Оптимистической эволюционности и вере в общую цивилизационную дорогу был нанесен удар. Линейная «прогрессивная модернизация» оказалась неосуществимой. Пожалуй, наиболее важным было определение авторами «идеологии как культурной системы». Были сделаны выводы, что нельзя все идеи мира приписывать только западному источнику, следует учитывать культурное разнообразие мира; невозможно объяснять противостояние Запад — Россия уже только понятной широкой западной публике борьбой идеи свободы с идеей социальной справедливости — необходимо учитывать органическое своеобразие России. Существенным фактом было то, что на Западе усомнились в возможности мировой модернизации, если будут игнорироваться факты специфического исторического развития, догматы религии, культурное своеобразие, особенности менталитета. Впервые категории культуры и социальной структуры были показаны не как некое приложение к индустриализации и демократии западного толка, а как базовые особенности развития отдельных регионов, оригинальных цивилизаций. Р. Миллс выдвинул тезис о связи между историей и биографией страны, а биографии у Запада и России были свои и чрезвычайно разные.

В середине 60-х гг. Т. Парсонс, Р. Айзенстадт, Д. Белла и другие лидеры модернизационной интерпретации приложили немалые интеллектуальные усилия, чтобы «спасти» модернизм, но в конечном счете оказались бессильны перед натиском новой группы интерпретаторов, которых не устраивало сведение мирового развития к противоборству традиционализма с модернизмом.

Сторонники новой теории обратили внимание прежде всего на особенности развития всех незападных регионов, в первую очередь России. Модернистский постулат «всемирного единства» уступил место положению об отделении лидеров индустриального развития от стран, ищущих свой оптимальный путь развития. Н. Смелзер, Дж. Нетл, Р. Робертсон, Дж. Гузфилд, А. Голдторп [351], много занимавшиеся проблемами традиционализма, именно с этих позиций начали рассматривать мировое противостояние, кульминацией которого была поляризация Запад — Россия. Они представили новую трактовку проблемы, согласно которой мировая история — это не эволюция, а совокупность жесточайших катаклизмов, причем Россия, как и прочие регионы, не плавно вплывает в расширяющийся ареал Запада, а рвется в будущее сквозь трагедии войн и революций. В 1966 г. Б. Мур предложил заменить понятия «модернизация» и «эволюция» понятиями «революция» и «контрреволюция» [298].

В центре дискуссии оказались понятия мирового первенства, эксплуатации одного региона другим, мировой стратификации, значения неравенства для двусторонних отношений. Россия и Запад перестали рассматриваться как силы, следующие параллельными курсами к единому будущему. Модернизация-эволюция уступила место конвульсиям-революциям.

В данной теории появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы (примерно десятилетие — от 1965 до 1975 г.). Во-первых, было высказано мнение, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города. Во-вторых, обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас. В-третьих, западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую адептов в городах незападного мира. В-четвертых, у молодежи Запада и России рже не было прежней взаимной подозрительности, основанной на идеологии; и этот процесс стал распространяться и вширь, и вглубь. В результате этого более, чем ранее, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомию традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменила более сложная картина. «Капитализм» стали считать основополагающей чертой Запада, причиной противодействия Советской России. Для взаимозависимости и единого будущего не осталось более места. Капиталистический Запад потерял ауру безусловной рациональности, пафоса освобождения человечества; в представлении антимодернистов он был жестоким, жадным, несущим соседним регионам беды, поощряющим анархическое развитие. Все это как бы приподняло Россию в глазах западных интеллектуалов, сделало ее носителем легитимной альтернативы, тем более что историки-«ревизионисты», по сути, сняли с Москвы ответственность за начало холодной войны.

Сторонники антимодернистского направления не считали Запад единственным носителем прогресса и перестали изображать Россию олицетворением агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они показали бюрократический характер западной государственной машины, репрессивную сторону западной демократии и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности, объясняя их советским непониманием Запада и результатом западной бесцеремонности. Так, А. Стилмен и у. Пфафф писали (1964), что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, а внутренняя и внешняя политика СССР обусловлена его недостаточным потенциалом, что не позволяет полновесно ответить на вызов Запада [355].

Антимодернисты признавали, что в развивающихся странах демократия практически недостижима, а в той мере, в какой СССР был развивающейся страной, он разделял эту оценку. Превозносимый прежде свободный рынок стали считать инструментом гарантированного удержания незападных стран в состоянии неразвитости и отсталости. Соответственно социализм (даже российского типа) получил право называться орудием прогресса, достигаемого в борьбе с западными ценностями, представляться дорогой в будущее. Запад подвергся ожесточенной критике, причем никогда ранее критическое умонастроение не было так широко распространено. Впервые — и в единственный раз — Россия стала для Запада едва ли не примером развития. Частично это можно объяснить конкретными событиями того периода: русские первыми стали использовать атомную энергию в мирных целях, первыми вышли в Космос, создали синхрофазотрон, суда на воздушной подушке и т. п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться единственным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно очень влиятельной части западных интеллектуалов СССР стал казаться едва ли не «землей будущего». Впервые в своей истории Запад одновременно выступал объектом иронии по отношению к самому себе и проявлял терпимость и внимательность к России как единственной на тот период стране, которая может дать полновесный ответ на западный модернизационный вызов. Один из ведущих западных идеологов того периода — И. Валлерштайн — поставил все точки над «i»: «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства» [391].

Во второй половине 70-х гг. энергия радикальных социальных группировок, самобичевания историков-«ревизионистов», подъем третьего мира и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Радикализм 60—70-х гг. ушел в историческую тень. Материальная сторона жизни в очередной раз преградила путь высоким, но надуманным идейным построениям. Прежние мао-псты (скажем, Д. Горовиц в США и А. Леви во Франции) превратились в яростных антикоммунистов. Политика разрядки стала оцениваться только критически; отношения Советского Союза со странами третьего мира снова рассматривались как реальная угроза Западу. Интеллектуальный флирт с социализмом был завершен по многим причинам. Одна из них состояла в том, что СССР испытывал «интеллектуальный застой» при конформистском правлении Брежнева.