Чтение онлайн

В-третьих, чрезмерно переоценивалась эффективность советской государственной машины, называемой по привычке тоталитарной, в то время как бедой Советского Союза и России была недостаточная эффективность государственного аппарата, сводившаяся практически только к словесной реакции на политику центра, отсутствию подлинно значимых рычагов регулирования национальной жизни. Наблюдая со стороны, западные политологи наделяли СССР чертами постиндустриального государства, не замечая феодальной неэффективности.

В-четвертых, Коммунистическая партия представлялась всемогущим механизмом, а ее ЦК — «интеллектуальным колоссом», способным осуществить тотальное отслеживание противников режима. Однако в те годы и месяцы, когда решалась судьба партии, стало ясно, что она давно лишилась всякого социального (не говоря уже о революционном) пафоса, что это — просто бюрократическая машина, не реагирующая даже на акции по собственному уничтожению. Запад не понял эволюции КПСС в 1956–1991 гг., смягчающей функции «застоя», гуманизации некогда почти террористической организации. Кремлено-логи долго не могли выявить собственного союзника в яростно обличаемой ими номенклатуре, не заметили в деятельности ЦК КПСС борьбы автохтонов и интернационалистов, не оценили правильно функции аппарата и ближайшего окружения генерального секретаря, не учли изменения стиля и пафоса деятельности партийного руководства — той силы, которая, как показала история, оказалась отнюдь не враждебной западным идеалам.

В-пятых, Советская Армия (и в целом оборонная среда) воспринималась неадекватно. Завороженные ее технической мощью западные специалисты не сумели сделать выводы об отсутствии подлинно наступательных элементов — агрессивного боевого духа, поощрения самостоятельных действий, идеологии порыва. Удивительно, но они не оценили изменения психологической обстановки в армии — появление межрасовой и этнической вражды, раскол между солдатами, сержантским и офицерским составом, не обратили внимания на полное безразличие советского военного руководства к современным формам ведения боевых действий, продемонстрированным и на Фолклендах, и в операции «Буря в пустыне». Вымышленные герои Тома Клэнси, а не реальные советские генералы фигурировали в стратегических обзорах западных военных журналов. Между тем этих реальных генералов Запад мог видеть на афганском театре военных действий.

В-шестых, и это, пожалуй, главное, западные эксперты и историки не оставляли за Советской Россией права на собственную цивилизационную особенность. Они не учитывали особенностей русского менталитета, уникального восточнославянского и евразийского опыта, складывавшейся веками парадигмы народного мышления. Знакомые им клише переносились на русскую почву, советскому президенту приписывался образ и стиль мышления, понятный по американскому аналогу, система управления и кризисного реагирования интерпретировалась в западных терминах и понятиях. Главная ошибка в восприятии 90-х гг. — непонимание значимости того факта, что КПСС еще до августа 1991 г. отошла от руководства государством. В той мере, в какой мы располагаем аналитическими материалами западных авторов, искавших точку отсчета «крушения советской империи», можно утверждать, что они не увидели ее, а она была в ликвидации промышленных отделов райкомов — горкомов — обкомов партии, что сразу же изменило систему власти, распределения и менеджмента в советской экономике. По существу, рухнула единственная (хотя и малоэффективная, волюнтаристская) система общегосударственной власти. Тот день, когда М.С. Горбачев определил задачу КПСС как сугубо идеологическую — еще до избрания его президентом и, разумеется, задолго до ликвидации пресловутой шестой статьи Конституции, — был днем заката Октябрьской революции 1917 г. Хотя принятие этого решения стало возможным лишь в отсутствие всякой консервативной оппозиции, западными политологами это решение было воспринято в основном как маневр реформатора в борьбе с консерваторами.

Вообще западные интерпретаторы российских событий, находясь в плену привычных представлений, создали миф о «консервативной оппозиции», некоего противоборства Горбачева и Лигачева, хотя было ясно, что, трижды меняя состав Центрального Комитета КПСС, Горбачев рже давно избавился даже от потенциальных оппозиционеров в ЦК.

Западные аналитики полагали, что в России происходит битва темных и светлых сил; это следует из многочисленных западных публикаций в 90-е гг. и свидетельствует о том, что источником информации для них были российские радикал-демократы.

В роли темных сил поочередно выступали демонизированные фигуры от Лигачева до Руцкого, которые на деле были просто организационными импотентами. Нигде и никогда за ними не шли значительные политические силы, они никогда не пользовались массовой поддержкой. Но неосоветологи следовали и продолжают следовать традиционной парадигме. Это явление — поиск «злодеев» — в общем-то нехарактерно для Запада. Но, словно заразившись идейной непримиримостью у русской политической элиты, многие западные советологи уже в 1990 г. и, конечно же, в 1991 г. (еще до августа) начали поддерживать «мятежного русского президента». С энтузиазмом, не свойственным обычно хладнокровным западным обозревателям, они приветствовали обозначившиеся в российском парламенте силы как носителей демократических ценностей и как более эффективных устроителей государства. Президент США Дж. Буш еще выступал как сторонник традиционного курса поддержки Горбачева, но большинство американских политологов уже критиковали «излишнюю сосредоточенность» на фигуре Президента СССР. Это способствовало легитимизации новых российских политических сил, однако одностороннее определение этих сил как конструктивных и несущих демократические ценности было, мягко говоря, упрощением ситуации.

Кроме того, объективности западных журналистов и политологов «вредит» тема любимого героя. Для них осенью 1985 г. — весной 1991 г. таким героем был генсек и Президент СССР, затем — Президент России. Любимому герою прощается все, поскольку средства оправданы высшей целью, в наличии которой западные специалисты не сомневаются. Минуты сомнений у доверчивых русских воспринимаются ими как проявление тайной тоски по утраченному. И если еще в 70—80-е гг. западные эксперты сражались за права отдельного человека, то в 90-е гг. действия кремлевского режима ими практически не затрагивались, так как они «внезапно» решили, что все средства «реформаторов» хороши, брюзжание вредно, а принципы — вещь гибкая.

Так между западным русоведением и российским самосознанием образовался своего рода провал в отношении «послекоммунистического синдрома»:

в России значительная часть населения еще разделяет коммунистические взгляды, с которыми она связывает свою жизнь, триумф в Великой Отечественной войне. Российские критики и противники коммунизма горды тем, что он так быстро покинул главенствующие позиции, заслугу чего они (справедливо) видят в собственных действиях. Ни в том, ни в другом лагере нет и в помине стремления «покаяться перед всем миром». Напротив, правящая элита ищет международного признания и одобрения столь скоро осуществленной ими развязки с русским коммунизмом;

позиция западных экспертов иная — они считают, что Россия виновна в коммунистическом зле, в навязанных другим народам режимах, в прежнем тоталитарном искажении основ жизни, попросту в соучастии в одном из преступлений XX в. Западные обозреватели и интерпретаторы постсоветских событий полагают, что современной России необходимо покаяться, что у нее есть некий долг, который она должна отдать мировому сообществу. Западная политическая наука призывает Россию к жертвам, которые она никогда не рекомендовала бы собственным правительствам. Фактически она предлагает России провести еще один исторический эксперимент, не будучи уверенной в удачном исходе. Легкость, с которой российский народ приносится в жертву, подрывает главное: традиционное русское уважение к западной мысли, экспертизе, подходу, моральным основам, способности понять, в конечном счете, к христианской этике.

До сих пор рассматривается наиболее актуальный вопрос: приемлемы ли западные экономико-политические рецепты для России? На многочисленных конференциях и симпозиумах по макровопросам (рынок, демократия) и более мелким (конвертируемость рубля, частное владение землей) западные специалисты представили советы, рекомендации, проекты российского переустройства. Во второй половине 90-х гг. стала понятной ограниченная ценность данных советов для России из-за очевидных экономических и политических сложностей. Западные аналитики не только не учитывают эти сложности, но и, по существу, игнорируют саму возможность несоответствия западного анализа трудной для их восприятия российской действительности.

В середине 80-х гг. Россию возглавил человек, увидевший именно в сближении с Западом шанс для своей страны.