Чтение онлайн

По-другому трудно объяснить крах государства, в котором рабочие не бастовали, армия демонстрировала предельную покорность, союзные республики (до поры) думали не более, чем о «региональном хозрасчете», село трудилось, интеллигенция писала и учила.

Для этой группы интерпретаторов очевидны потеря советским руководством веры в будущее своей страны, смятение и самоубийственный поиск простых решений.

«Советский Союз, — пишет русолог М. Раш, — хотя и встретил трудности, вовсе не был обречен на коллапс и, более того, не был даже в стадии кризиса. Советский Союз был жизнеспособным и, наверное, существовал бы еще десятилетия — может быть, очень долго — но он оказался восприимчивым к негативным событиям вокрут. Жизнеспособный, но уязвимый, Советский Союз стал заложником отвернувшейся от него фортуны. То, что ослабленный организм пошел не по дороге жизни, а умер на руках у неуверенного доктора, использующего неиспытанные доселе лекарства, является, прежде всего, особым стечением обстоятельств» [330].

При этом имел место своего рода «эффект бумеранга». Советская пропаганда настолько демонизировала образ Запада, что-это вызвало соответствующую реакцию у многих интеллигентов: они бросились в другую крайность, теряя историческое чутье и критическое восприятие действительности.

Многие современные интерпретаторы распада Советского Союза пришли к выводу о ключевом значении восприятия окружающего мира советскими лидерами, в первую очередь Горбачевым [275]. Особую важность обретают вопросы: каким Горбачев и его окружение видели мир? Какие планы строили? Что имели в виду, действуя столь энергично? Во что верили, к чему стремились, в чем заблуждались? Западные политологи, политики и журналисты, среди которых Д. Обер-дорфер, М. Бешлосс, С. Тэлбот, Д. Ремник, интервьюируя главных героев драмы, прежде всего в Кремле, пытались найти ответы на эти вопросы.

Но немало и тех, кто отказывается от поисков основного фактора. По мнению одного из наиболее проницательных историков холодной войны Дж. Л. Геддиса, тектонические сдвиги в истории не были результатом действия одной нации или группы индивидуумов. «Они были результатом взаимодействия ряда событий, условий, политических курсов, убеждений и даже случайностей. Эти сдвиги проявляли себя на протяжении долгого времени и по разным сторонам границ. Однажды пришедшие в движение, они были неподвластны всем попыткам обратить их вспять» [206]. Главными Геддис считает столкновение технологии с экологией, коллапс авторитарной альтернативы либерализму и «общемировое смягчение нравов».

Р. Дарендорф считает главными три фактора: личность Горбачева; «коммунизм никогда не был жизнеспособной системой»; в 80-х гг. «Запад обрел уверенность в себе». П. Кеннеди идентифицирует «свои» три фактора: кризис легитимности советской системы; кризис экономической системы и социальных структур; кризис этнических и межкультурных отношений. Дж. Браун насчитывает уже шесть факторов: сорок лет замедления развития; нелегитимность коммунизма; потеря советской элитой убежденности в своей способности управлять страной; нежелание этой элиты укреплять свою роль; улучшение взаимоотношений Востока и Запада; инициативы Горбачева.

Хотя проблема действительно сложна, но следует определить главное, что обусловило все остальное. Речь идет о неподготовленной, спонтанной переделке жизни страны, которую трудно даже назвать реформированием. А благими намерениями, как известно, вымощена дорога в 2 д.

Запад победил в культурной революции. В долгий период мира, когда коммунистические вожди заявляли, что история работает на них, Запад на самом деле был более эффективным, возглавив культурную революцию модернизации, определенно придав ей форму вестернизации. Как пишет Т. фон Лауэ, «впервые за все человеческое существование весь мир оказался объединенным под эгидой одной культуры… Высокомерная в своем превосходстве, она контрастирует с другими культурами, возникшими в других обстоятельствах в различных частях света. Другие культуры оказались лишенными прежней свободы культурной эволюции и вступили в бесконечную агонию рекультуризации. Под угрозой низведения до положения «народа без истории» они оказались вынужденными пройти через катастрофу коллективной травмы» [387]. Не все западные теоретики оказались ослепленными примитивным трактованием коммунистической догмы и практики. Так, С. Хантингтон писал:

«Восприняв западную идеологию и используя ее в качестве вызова Западу, русские в определенном смысле стали блике к Западу, более вовлеченными в его дела, чем когда-либо в своей истории. Хотя идеологии либеральной демократии и коммунизма различались в большой степени, обе стороны как бы говорили на одном языке. Крушение коммунизма и Советского Союза как бы оборвало это политико-идеологическое взаимодействие между Западом и Россией. Запад верил в триумф либеральной демократии повсюду в бывшей Советской империи. Этого, однако, не случилось… Русские перестали действовать как марксисты и начали вести себя как русские, разрыв между Россией и Западом увеличился. Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом между идеологиями, которые, несмотря на их большие различия, касались одного и того же понимания прогресса, были секулярными и очевидным образом разделяли в качестве конечных целей свободу, равенство и материальное благосостояние. Западный демократ мог вести интеллектуальные дебаты с советским марксистом. Но для него стало лишенным смысла вести дебаты с православным русским националистом» [237].

Выиграл ли Запад в результате своей явной победы?

После 1988 г. перед Горбачевым встали новые, критически важные задачи. Еще в начале XX в. М. Вебер выдвинул теорию, согласно которой если лидер желает сохранить власть и оставить свой след в истории, он должен выбирать между тремя типами, тремя способами легитимизации своей власти: 1) традиционалистским; 2) харизматическим; 3) законотворческим.

Реализуя первый способ, лидер стремится поддержать традицию, опереться на нее. Проще других это сделать монарху из устоявшейся династии — здесь происходит обращение к чему-то нематериальному. Горбачев, который, естественно, не мог стать монархом, в целях упрочения, легитимации своей власти использовал раннекоммунистический традиционализм. Он довольно неожиданно стал часто обращаться к трудам Ленина, говорить об искажениях ленинского пути Сталиным. (Точно так же поступал Дэн Сяопин, призвавший на этапе реформ — в конце 1970-х гг. очистить маоизм от наслоений.) Но скоро Горбачев понял опасность этого пути: содеянное в 1988 г. не равнялось нэпу (как не равнялось и подлинным реформам Дэн Сяопина) и не было поддержано номенклатурой в той степени, как это было в 1921 г.

Лидер, осуществляющий второй способ, должен проявить исключительные качества (если лидер взрывает традицию, которая к нему может быть враждебной). Для Горбачева до 1988 г. этот способ был реален, но после 1988 г. харизма Горбачева как революционного лидера явно потускнела. Оставался третий путь — законотворческий, структурообразующий, путь создания некой законоведческой, конституционной базы.

В 1989–1991 гг. Горбачев решил реализовать законотворческий рациональный процесс легитимации. Социологическая теория выделяет три основания этого пути: формальное признание, неформальная поддержка, повышение значимости лидера вовне. На этом пути легитимации своего режима Горбачев пытался найти формальное признание в новом статусе — Президента СССР, неформальную поддержку на 18-й партконференции и на съездах народных депутатов. Но более всего ему удавалось укрепление третьего основания — внешнего. Теряя поддержку внутри страны, он становился все более популярным за ее пределами («Человек десятилетия», Нобелевская премия и пр.). Такой дисбаланс мог сокрушить психику и более стойкой личности.

Но симпатий Запада оказалось недостаточно для легитимации власти Горбачева в стране. Это и породило удачливого соперника. Их битва окончательно сокрушила создававшееся тысячелетие государство. Еще в 1965 г. X. Арендт утверждала (справедливо), что все подлинные революции были в конечном счете прежде всего результатом стремления к модернизации. (В современной западной теории примерно такие же позиции занимают социологи Дж- Айзенштадт, А. Боумен, Дж. Холмс.)

Встречая чужую культуру, Запад действовал и действует преимущественно двумя способами — так сказать, сверху и снизу. «Сверху» происходит дискредитация местных лидеров, они утрачивают авторитет в глазах собственного народа. Вслед за этим следует дискредитация прежнего социального порядка, системы духовных ценностей, структуры безопасности. Коллективное существование данного народа в базовом смысле начинает зависеть от внешних сил.

После дискредитации автохтонного правительства осуществляется вестернизация «снизу» посредством деятельности миссионеров, инвесторов, торговцев, ученых, специалистов, западных людей с воображением и авантюрной хваткой. Их эффективность обычно настолько привлекательна, что благодаря ей быстро формируется слой местных почитателей и компрадоров. При этом удивительно помогает культура Запада, ее гуманитарные аспекты — вплоть до фактического ослепления образованного слоя. Открывшаяся миру местная экономика немедленно становится зависимой от индустрии, искусства и науки Запада.

Поразительно, но униженные культуры по собственной воле изменили даже свой внешний вид: африканцы оделись, китайцы обрезали косички, русские сбросили кафтаны. Предметом глобальной имитации стали западные вкусы, обычаи, привычки, моральные нормы, мировоззренческие позиции — Запад показал пути прогресса. Тотальность этого вызова привела к тому, что незападные культуры отступили. Но в глубине оригинального цивилизационного психологического склада готовилось своего рода «контрнаступление», черты которого обнаружились в конце XX в. Психика — последнее убежище униженных и отступивших перед Западом цивилизаций — оказалась плацдармом, на котором незападные цивилизации после смерти идеологий начали свое возвратное движение.