Чтение онлайн

Третий роковой шаг касался общей системы управления. В 1988 г. Горбачев пришел к выводу о необходимости радикального изменения управленческой системы. Существовавшая система основывалась на примате политической власти, реализуемой компартией, подменившей собой государственную систему управления. Проблемы в отношениях между предприятиями прежде решались в партийных инстанциях — в райкомах, горкомах, обкомах и т. д. На межреспубликанском уровне арбитром становился ЦК партии. Эту достаточно простую и во многих отношениях примитивную систему создал Сталин, ее закрепил страх периода сталинского террора, и она казалась незыблемой. Критически относясь к менеджеризму партократии, Горбачев решил изменить систему принятия решений, объявив, что «дело партии — идеология» и недопустимо вмешательство чиновников от политики в производственный процесс. По его мнению, лишенная партийного произвола экономическая машина страны будет работать эффективнее, так как профессионалы индустрии найдут общий язык между собой, и им не нужно будет унижаться перед малосведущими партийными бонзами. В своей борьбе за либерализацию управления Горбачев выступил против монстров дирижизма — гигантских союзных министерств. В масштабах всей страны обсуждался вопрос, может ли нация содержать 1,5 млн ничего не производящих государственных чиновников. В результате второстепенные министерства были распущены, численность первостепенных сокращена практически вдвое. Усилиями пропаганды резкое сокращение управленческого аппарата и без того плохо управляемой страны было представлено как триумф рациональности над безумием брежневского волюнтаризма и тупого администрирования. Некоторое время огромная, неповоротливая и недостаточно эффективная машина управления еще вела по инерции огромную страну. Но первый же рабочий кризис в каждой из отраслей показал, что министерства, охватывающие всю страну, совместно с партийным аппаратом представляли собой своего рода нервную систему государства, которая объединяла и контролировала ее экономическое и политическое пространство. Резкое сокращение масштабов и функций министерств наряду с отключением партийного аппарата лишило государственный механизм этой системы.

Инерция многолетней практики не позволила директорам предприятий и председателям колхозов немедленно двинуться собственным ходом, не считаясь с партнерами и соседями. Но первая же сложная проблема не оставила экономическим руководителям особого выбора: старшие партийные товарищи уже освободили свои кабинеты, руководители заводов и колхозов впервые ощутили себя своего рода монархами в своей вотчине. Фактически был дан зеленый свет простому подходу: «каждый за себя». Требовать от директоров предприятий и председателей колхозов нести ответственность за всю страну — значило ожидать от них невозможного. Экономика СССР, построенная как единый организм, заведомо предполагавшая монополистов, отказавшись от плана, пошла ко дну.

Если ЦК КПСС отпустил экономику страны в свободное плавание, то это еще не означало, что сразу же потеряли силу партийные комитеты 14 республик. Решение Горбачева сделало невозможное возможным: руководители предприятий Украины, Белоруссии и остальных республик стали искать координаторов и покровителей соответственно в Киеве, Минске и других столицах, отнюдь не шедших в ногу с московским экспериментатором. Одним махом страна оказалась перед фактом раскола на 15 гигантских вотчин, точнее на 14, ибо пятнадцатая, самая большая — Россия — не имела своего республиканского партийного комитета. Она-то и начала больше других ощущать губительную несогласованность работы на новом этапе. Именно здесь корни «сепаратизма» России, ее парадоксального желания «уйти в себя» в условиях острейшей взаимозависимости. В партийно-производственных кругах России началось движение за формирование собственной коммунистической партии. И в то же время русские ультрапатриоты формировали основание для выхода России, «опутанной веригами полуразвитых соседей», из исторически сложившегося единого государства.

Четвертый шаг в неизвестность был сделан в сфере внешней торговли. Россия не была крупным импортером-экспортером, но у нее имелась своя привилегированная зона внешней торговли — группа государств Восточной Европы, объединенных в Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ), созданный в 1949 г., когда холодная война уже перекрыла Восточной Европе дорогу на Запад. Почти 80 % объема внешней торговли СССР приходилось на СЭВ. В первые годы его существования политический авторитет России был весьма высок во всех столицах государств-членов, и внутренних разногласий не было. Все восточноевропейские страны прошли фазу ускоренной индустриализации, создали тяжелую промышленность, специализировали свои рынки в соответствии с потребностями стран — участниц СЭВ. Так, весь Советский Союз ездил в вагонах, построенных в ГДР, в автобусах венгерской фирмы «Икарус» и в свою очередь снабжал Восточную Европу нефтью и газом. Казалось, что СЭВ быстрее, чем Европейское экономическое сообщество, достигнет экономической интеграции, тем более что после 1973 г. Россия успешно противостояла 20-кратному увеличению цены на нефть — внутри СЭВ действовали льготные расценки на это стратегическое сырье. Даже скептики почти не сомневались в действенности СЭВ, дававшего восточноевропейским социалистическим странам дешевую энергию, а огромному Советскому Союзу технологически емкую продукцию.

В условиях ослабления внутренней дисциплины, когда «доктрина Брежнева» стала общепризнанным анахронизмом, чиновники социалистических стран начали объяснять неудачи своего экономического развития издержками СЭВ: некачественными поставками продукции из стран-соседей, использованием валюты, которая за пределами СЭВ была никому не нужна. В период горбачевской либерализации 1988 г. закулисное недовольство уступило место открытому столкновению интересов. Субъективность в товарообмене вызвала общее требование — осуществить оценки внутри СЭВ в «высшей объективной ценности» — в конвертируемой валюте. При этом как-то само собой имелось в виду, что Россия никогда не подорвет своей гегемонии в СЭВ и, следовательно, не повысит цену на нефть до мирового уровня, поскольку в этом случае рухнет главная скрепа единого экономического союза, столь важного для СССР.

Требования пересмотра цен взаимных импортных потоков стран — участниц СЭВ многие в Кремле сочли неправомерными: партнеры покупают у СССР нефть по ценам ниже мировых, а продают СССР второсортные по качеству промышленные товары, требуя платить по мировым ценам. Горбачев также пришел к выводу, что фактор дешевой нефти решит все. Он полагал, что без русской нефти восточноевропейские страны не смогут обойтись в любом случае: при переводе расчетов на конвертируемую валюту станет ясно, что Советский Союз оказывает Восточной Европе большую экономическую помощь, и партнеры в конце очередного финансового года убедятся, что они не «технические благодетели» России, а ее неблагодарные должники. Горбачев, возможно, под влиянием чувств принял решение, которое обрекло на распад важнейший экономический союз России: СЭВ был переведен на расчеты в твердой валюте, которой не было ни у одной из стран восточноевропейского экономического блока.

Перерасчет привел к крушению связей второго (после Европейского сообщества) торгового союза в мире. Это решение блокировало путь СССР в Центральную Европу, и страна оказалась в рамках собственной изолированной экономики.

Пятый шаг в направлении радикального изменения СССР был сделан в октябре 1989 г., когда Эстония заявила о своем суверенитете. Горбачев свел свою реакцию к тому, что определил решение эстонского парламента как противоречащее Конститу-циии СССР. В следующие полгода провозгласили самостоятельность еще семь союзных республик. Последний гвоздь в гроб Советского Союза был вбит российским парламентом 12 июня 1990 г., когда РСФСР объявила о своем суверенитете. Государство Горбачева оказалось обреченным задолго до «пленения в Фо-росе» в августе 1991 г.

Все остальное, вплоть до 26 декабря 1991 г., когда над Кремлем был спущен красный флаг, было лишь следствием бури, порожденной в «лучезарном 88-м». Американский политолог С. Ханттингггон считает, что «урок русской истории заключается в том, что централизация являет собой необходимое условие социальных и экономических реформ. Уже в конце 80-х гг. сподвижники Горбачева сокрушались по поводу своей неспособности оценить этот факт» [237].

Низшая точка политической карьеры Горбачева приходится на сентябрь 1991 г., когда он принудил депутатов Верховного Совета СССР к политическому небытию — к самороспуску Ослепленный верой в себя политик не смог обратиться к здравому сомнению. Все остальное было дурно сыгранным эпилогом. Огромная держава шагнула в историческое небытие.

Нельзя назвать то, что произошло в 1988–1999 гг., реформами. Понятие реформирования не применимо к мерам, вызвавшим революционные потрясения в стране. Реформа прежде всего связана со строго очерченным правовым полем, а не с крушением самих основ прежней законности. Реформаторы просто обязаны считаться с моральным кодом, с базовыми ценностями населения, а не попирать их с волюнтаристским рвением. Реализации реформ должна предшествовать стадия их практической подготовки в малых формах и экспериментально-постепенное введение реформационных инноваций. Горбачев в 1988 г., как и Ельцин в 1991–1993 гг., осуществил нечто иное — волюнтаризм сверху сокрушил прежний баланс, а затем началась операция по «самоспасению».

Реформой можно было бы считать определение права на частную собственность, но передел собственности до ее выхода на национальный рынок можно назвать только революционным. Идеолог реформ Е. Гайдар в своей работе «Государство и революция» указал на наличие в мире двух цивилизаций — Запада и Востока — и попытался доказать, что прогресс на Западе обусловлен фактическим устранением государства, хотя в западной теории со времен Адама Смита является бесспорным, что рынок выгоден и государствам, и народам. Новым словом российских молодых экономистов, волею феноменальных обстоятельств получивших руль власти, стало то, что рынок якобы нужен не государству, а частному гражданину в его противостоянии государству, т. е. воля группы людей стала важнее воли государства. Разумеется, столь смелая трактовка совмещения частных интересов с общественными не получила поддержки у западных теоретиков, для которых святость государственных прерогатив безусловна. Как и очарование фурьеризмом, бланкизмом, анархизмом, марксизмом и прочими теоретическими изысканиями Запада, данное (переход к рынку за определенное количество дней в условиях смятения и анархии) породило лишь ослабление государственных основ и антимодернистские тенденции.

Наверное, первой встречей на высшем уровне, в которой участвовал правитель России, был визит царя Петра Великого в Париж. Устав от придворных суесловий, известный своей непосредственностью царь неожиданно нарушил всякий этикет и, встав на четвереньки, предложил семилетнему Людовику XV покататься, сидя на царской спине. Жест Петра имел успех, это было ново и пикантно.

Оригинальность постепенно утрачивалась романовской династией. Визит австрийского императора Иосифа к императрице Екатерине II запомнился разве что поведением фаворита Потемкина, по ночам перегонявшего тучные стада скота вдоль берега Днепра, по которому на корабле перемещался российско-австрийский саммит. Придворные ежедневно узнавали вчерашних коров, что привело к неологизму «потемкинские деревни». Но Екатерина, урожденная германская княгиня, чувствовала себя с австрийцем на равной ноге. Это продолжалось до последнего императора Николая, чьи венценосные родственники правили миром из Лондона и Берлина. Встречи Николая II с лидерами Запада не таили в себе никакого культурного шока, это были беседы людей одной культуры, одинакового менталитета, совместного психического склада.