Записки еврея
Шрифт:
При этомъ, раби закинулъ назадъ голову, устремилъ свои подсл?поватые глаза въ потолку и закатилъ зрачки.
Раби Давидъ молчалъ. Онъ не хот?лъ прерывать экстазы раввина.
— Изъ всего я заключаю, что вы, раби Давидъ, не изъ нашихъ… Вы миснагидъ, неправда ли?
— Я — еврей, служитель Еговы и, кажется, честный челов?къ.
— Это все хорошо, но слишкомъ мало… впрочемъ, что вамъ отъ меня угодно?
— Моя просьба относится ко всему благочестивому собранію.
При этомъ раби Давидъ указалъ рукой и глазами на все собраніе.
— Все равно, говорите, сказали н?которые изъ членовъ общества.
— Добрые люди! обратился раби Давидъ къ общему собранію. — Молодой челов?къ по имени Зельманъ, изгнанъ раввинскимъ судомъ изъ города, разведенъ съ любимою женою! Егова — всесправедливъ, и раввинскій судъ, произносящій приговоръ его — судъ Господа. Не мое д?ло, да и не см?ю я, червякъ ничтожный, разбирать степень вины Зельмана и м?ру его наказанія. Уб?дился я только въ томъ, что раскаяніе этого гр?шника — искренно. Всевышній прощаетъ кающихся. Уб?жденіе это, какъ и давнее мое знакомство съ дядей осужденнаго, возбудили во мн? искреннее сочувствіе къ безвыходному положенію несчастнаго. Онъ опасно забол?лъ, я его съ помощью Божіей спасъ отъ смерти. Онъ безд?тенъ, безъ средствъ — я его принимаю въ свою семью, увожу отсюда. Просьба моя заключается единственно въ томъ, чтобы этому Зельману былъ выданъ паспортъ.
Во все время монолога, произнесеннаго раби Давидомъ, раввинъ и старшіе потупляли глаза, гости посматривали на хозяина, который бросалъ на говорящаго недоброжелательные взгляды и косвенно наблюдалъ лица присутствующихъ, желая узнать, какое впечатл?ніе производитъ на нихъ простое, но теплое слово раби Давида.
— Просьба моя чрезвычайно натуральна, продолжалъ раби Давидъ. — Приговоръ осудилъ виновнаго къ изгнанію. Можетъ ли осужденный оставить городъ, не им?я законнаго вида?
— Можетъ, отозвался одинъ изъ присутствующихъ.
— Да в?дь его поймаютъ въ первомъ город?, въ первомъ селеніи, съ нимъ поступятъ, какъ съ бродягой и меня обвинятъ въ передержательств?.
— Ну и отв?чать будешь, грубо вскрикнула одна изъ темныхъ личностей, торчавшихъ по темнымъ угламъ комнаты. — Я несогласенъ!
— Мы вс? несогласны, повторила хоромъ вся цеховая кучка, подстрекаемая взглядами крупчатника.
— Раби Давидъ! обратился къ просителю раввинъ: — какъ представитель собравшагося сюда благочестиваго общества, я долженъ вамъ объявить, что просьба ваша не будетъ удовлетворена.
— Почему же? позвольте узнать.
— Потому, что общество им?етъ другіе виды на вашеого Зельнана.
— Какіе же?
— Отв?чайте, раби Мееръ, приказалъ раввинъ старост?.
— На дяд? Зельнана считается очень большая недоимка. Зельманъ насл?довалъ по немъ, а недоимку до сихъ поръ не уплатилъ. Пока общество считало его истымъ евреемъ, оно молчало. Уб?дившись же въ томъ, что онъ не еврей, а ядовитое зелье въ сад? Израиля, общество считаетъ себя необязаннымъ къ дальн?йшему снисхожденію. У насъ правило: кто не отбываетъ повинностей деньгами, тотъ отбывай ихъ натурою; не им?ешь денегъ — маршъ въ рекруты.
— Вы сказали, что недоимки числятся на умершемъ его дяд??
— Да.
— Но разв? дядя оставилъ посл? себя что нибудь, чему можно было бы насл?довать?
— Зач?мъ же Зельманъ не заявилъ въ этомъ своевременно въ полиціи на основаніи закона? спросилъ иронически кагальный писарь, онъ же еврейскій законникъ и адвокатъ всего еврейскаго сословія города Р.
— Раби! Я былъ въ синагогу, когда вы собственными устами объявили Зельману, что если онъ не согласится на разводъ, то его, по приговору общества, отдадутъ въ рекруты. Онъ повиновался безропотно. Если вы его теперь отдадите въ рекруты, то тогдашнія ваши об?щанія будутъ ложью.
— Я спасалъ тогда его жену отъ в?чной геены. Не только для спасенія души, но и для спасенія т?ла, подобный гр?хъ позволителенъ. Знаете ли вы, что для спасенія челов?ка можно нарушить даже субботніе законы [24] ?
— Раби! я знаю только одно, что въ числ? десяти запов?дей, данныхъ Еговою Мо?сею на гор? Синайской, мн? помнится одна, которая гласитъ «не лги»; толкованій же вашихъ я не понимаю.
— Ты моихъ толкованій никогда не поймешь, потому что св?тъ хасидимскаго ученія не озарилъ твою заблудшую душу.
24
Суббота у евреевъ, по милости непрактичныхъ талмудистовъ и ихъ посл?дователей, пользуется такой пуританскою строгостью обрядовъ, и такимъ невообразимымъ изобиліемъ запрещеній, что для одной субботы написанъ отд?льный кодексъ подъ названіемъ Гилхесъ шабашъ (субботній уставъ). Н?тъ почти челов?ческой возможности еврею по субботамъ ступить ногой, сд?лать мал?йшее движеніе, раскрыть ротъ, произнести звукъ, чтобы при этомъ не согр?шить противъ устава. Онъ нечаянно ступилъ ногою въ рыхлую землю — гр?хъ. Онъ нечаянно скрипнулъ стуломъ или дверью — гр?хъ. Онъ нечаянно убилъ нас?комое, сломалъ соломинку, порвалъ волосъ — гр?хъ, гр?хъ и гр?хъ. Чтобы какъ-нибудь не согр?шить въ субботу, еврею сл?довало бы вис?ть ц?лыя сутки въ воздух?, безгласно и неподвижно, но и тогда онъ согр?шилъ бы: изволите вид?ть, онъ своей особой д?лаетъ т?нь (мангль); это тоже гр?хъ. Субботніе законы теряютъ только тогда свою всесокрушающую силу, когда д?ло идетъ о спасеніи жизни челов?ческой. Спасибо раввинамъ хоть за это исключеніе въ пользу гуманности.
— Господа! сказалъ раби Давидъ, обращаясь ко всему кагалу: — сколько числится за дядей Зельмана недоимки?
— Не ты ли намъ заплатишь? спросилъ ядовито крупчатникъ, молчавшій до этихъ поръ.
— Быть можетъ.
— Поздно явился, голубчикъ, прошип?лъ крупчатникъ — и безъ тебя заплачено. Раби! приступимъ къ нашему д?лу. Гд? говоръ?
Раби Давидъ былъ вн? себя отъ горя.
— Братцы! позвольте мн? еще н?сколько словъ, и зат?мъ я избавлю васъ отъ моего присутствія, попытался онъ еще разъ.
— Говорите, да оканчивайте скор?е.
— Я вамъ торжественно заявляю, что вы поступаете противъ вс?хъ правилъ религіи, чести и челов?колюбія. Я предлагалъ вамъ выкупъ за Зельмана. Но вы предпочитаете продать его этому крупчатнику. Поконченъ ли торгъ? Попробуйте; можетъ быть, я дамъ больше. За сколько купилъ этотъ старикъ свою жертву?
При этомъ предложеніи и вопрос?, все общество замолчало, и обратило вопросительный взглядъ на хозяина и его конкурента. Въ этомъ взгляд? ясно выражалась мысль: «а почему бы, въ самомъ д?л?, и не поторговаться?»
— Любезный! сказалъ р?зкимъ голосомъ крупчатникъ: — я долго сносилъ твое безстыдство. Прошу не забывать, что не я у тебя нахожусь, а ты — у меня. Убирайся же по добру по здорову отсюда, не то…
— Раби Давидъ! въ свою очередь произнесъ раввинъ, вставши съ м?ста: — вашъ трудъ — напрасенъ. Не корысть играетъ въ этомъ д?л? главную роль, какъ вы полагаете. Сохрани насъ Богъ и помилуй отъ подобнаго смертнаго гр?ха. Зельманъ признанъ вс?ми нами дурнымъ израильтяниномъ и опаснымъ для нашего молодаго покол?нія. Выгоняя его изъ города, но предоставляя ему свободу, мы тяжко согр?шили бы предъ Еговой и его святыми законами; если Зельманъ заберется куда нибудь и испортитъ хоть одну, родную намъ по в?р? душу, то вс? мы разд?лимъ его преступленіе и погубимъ нашу в?чную жизнь. Израильтяне — порукой другъ за друга [25] , вотъ почему, мы р?шили — и р?шеніе это неизм?нно — отдать его въ рекруты, чтобы избавятъ все наше племя отъ заразы. Что сд?лаемъ мы съ квитанціей, которую за него получимъ, продадимъ ли ее и кому именно продадимъ, это къ д?лу не относится. Такъ ли выразилъ я ваше желаніе и вашу ц?ль? окончилъ раввинъ, обратясь къ собранію.
25
Талмудъ уб?дилъ евреевъ, что вся нація отв?чаетъ за гр?хи каждаго отд?льнаго индивидуума. Уб?жденіе это повело къ тому, что каждый еврей, глазами аргуса, сл?дятъ за своими собратіями, и зам?тивъ что-нибудь неправильное, нерелигіозное, передаетъ это на судъ общественнаго мн?нія, которое наказываетъ вольнодумца не только презр?ніемъ, но и матеріальнымъ вредомъ его д?ламъ.
— Сущую истину изволили вы сказать, почтенн?йшій раби, отв?тило хоромъ все собраніе.
Раби Давидъ побагров?лъ отъ б?шенства.
— Посл?днее слово, закричалъ онъ охрипшимъ голосомъ. — Вы разбойники и братоубійцы, вы нев?жи и Каины! Если вы не отстанете отъ своей зат?и и завтрашняго же дня не выдадите паспорта, то будете им?ть д?ло уже не съ безсильнымъ ребенкомъ, а со мною.
Эффектъ этой р?чи былъ поразительный. Староста побл?дн?лъ, общественный писарь разинулъ ротъ и безсознательно началъ сжимать и разжимать свои костлявые пальцы. Остальные члены общества затаили дыханіе и съ особеннымъ злорадствомъ вперили глаза въ старшинъ, любуясь ихъ крайнимъ зам?шательствомъ. Одинъ только хитрый раввинъ стоялъ невозмутимо, заложивъ толстые пальцы об?ихъ рукъ за широкій поясъ и опустивъ глаза.