Чтение онлайн

— Когда вы думаете, раби Зельманъ, везти его въ П.? спросилъ длинновязый у отца, указавши на меня своими безцв?тными глазами.

«Везти меня! Куда? зач?мъ?» спросилъ я внутренно самого себя, и сердце дрогнуло въ д?тской груди моей.

— Я думаю, ч?мъ скор?е, т?мъ лучше. Постараюсь собраться за дняхъ, отв?тилъ отецъ.

— А письмо получилъ ты отъ дяди? спросила мать.

— Разв? я теб? не сказалъ еще? Получилъ, какъ же. Проситъ привезти ученика, какъ можно скор?е. Леа теб? кланяется.

— Поменьше бы кланялась, да не была бы такой зм?ей. Пов?ришь ли, Зельманъ? когда я подумаю, что нужно моего б?днаго Срулика отдать въ домъ этой старой колдуньи, я готова заплакать.

— Пустяки. Никто его не съ?стъ.

— Да в?дь онъ у насъ одинъ.

— А если и одинъ, такъ неучемъ, по твоему, и оставить его?

— Это правда, Зельманъ, но все-таки тяжело, сказала грустно мать.

Она собиралась плакать, а я — давно уже плакалъ.

Отецъ зам?тилъ мои слезы и прогналъ меля вонъ. Отойдя въ сторону, я нечаянно встр?тился глазами съ бывшимъ моимъ учителемъ. О, сколько было злорадства въ этихъ поганыхъ глазахъ! Они ясно выражали его мысль: «ты, голубчикъ, меня ненавид?лъ, постой, еще не то будетъ». Съ этой минуты д?тское мое счастье кануло туда, куда исчезаетъ всякое людское счастье.

Дня чрезъ три меня, рыдающаго, усадили на повозку. Отецъ ус?лся рядомъ со мною. Мальчишка Трёшка, въ непом?рно-глубокой, смушковой шапк?, чмокнулъ, хлестнулъ предлиннымъ батогомъ и мы поплелись въ дальній путь.

— Не плачь, б?дный мой Сруликъ, повторила мн? въ сотый разъ рыдающая не мен?е моего мать — я скоро къ теб? прі?ду или возьму домой!

Отецъ мой не старался даже меня ут?шать. Онъ зналъ что д?лалъ, и этого было достаточно для него. Какъ я его ненавид?лъ въ эти тяжелыя минуты!

Во все время путешествія, меня ничто не развлекало. Отецъ былъ погруженъ въ свои думы или дремалъ, а я былъ занятъ разгадываніемъ своего будущаго. Куда я ?ду? Зач?мъ я ?ду? что буду я тамъ д?лать? А эта старая зм?я и колдунья — какъ назвала ее махъ — часто-ли будетъ она меня битъ? Тяжело и грустно было у меня на душ?. Д?тское воображеніе представляю мн? новый нев?домый міръ, полный скорбя, грусти, скука и страданій. И д?тскій инстинктъ не обманулъ меня.

Разбитые и усталые, прі?хали мы въ одинъ пасмурный вечеръ въ П. Въ первый разъ въ жазни увид?лъ я рядъ прямыхъ улицъ, окаймленныхъ досчатыми тротуарами и обсаженныхъ высокими тополями, сквозь которые выглядывали большіе, чистые и красивые дома. Въ первый разъ я увид?лъ красиво од?тыхъ людей, шныряющихъ туда и сюда. Мн? было страшно въ этомъ новомъ мір?; я чувствовалъ то же самое, что чувствуетъ, в?роятно, хуторянская собачонка, очутившаяся вдругъ въ город? на базарной площади, среди непривычной, суетящейся толпы народа: ей кажется, что каждый зат?мъ только и суетится, чтобы ловч?е нанести ей ударъ.

Изъ одной какой-то широкой улицы мы свернули въ переулокъ, и наконецъ, остановились у сломанныхъ ворогъ. Отецъ мой вошелъ въ дворъ. Плотно у воротъ красовался небольшой, чистенькій домикъ, выходившій фасадомъ въ переулокъ. Неужели въ этомъ красивомъ домик? живетъ старая колдунья? подумалъ я.

Между т?мъ, сломанныя ворота нехотя, медленно и со скрапомъ растворились и повозка наша вползла въ дворъ.

— Сюда, Трёшка! крикнулъ отецъ кучеру, и мы потянулись по длинному, широкому, грязному двору, въ какому-то покосившемуся флигельку на куриныхъ ножкахъ, обратившему на себя все мое вниманіе, какъ потому, что онъ, повидимому, долженъ былъ служить мн? печальнымъ пріютомъ, такъ и потому, что между наружностью домика и флигеля существовалъ поразительный контрастъ. Ст?ны флигелька были опачканы грязью и лишены почти всей своей штукатурки. Какія-то подсл?поватыя окна уныло косились во дворъ. Одно изъ этихъ оконъ было заткнуто сомнительнаго цв?та подушкой, разрисованной случайными узорами…

Отецъ помогъ мн? сойдти изъ повозки. Онъ взялъ меня за руку, ощупью прошелъ со мною темныя, длинныя с?ни, нащупалъ дверь и ввелъ меня въ комнату.

Какъ ни скромно жили мои родители въ деревн?, какъ ни мало я привыкъ къ роскоши и блестящему комфорту, но дома я все-таки вид?лъ чистоту и опрятность, ц?льную, хотя и незат?йливую, простую мебель. Тутъ я увид?лъ совс?мъ другое.

Комната быта довольно обширная, неправильныхъ разм?ровъ. Дв? боковыя двери, раскрытыя настежь, вели въ какія-то темныя пространства и напоминали собою з?въ беззубыхъ стариковъ. Комната осв?щалась однимъ сальнымъ огаркомъ, торчавшимъ въ заплывшемъ м?дномъ высокомъ подсв?чник?. Простой столъ, три или четыре некрашенныхъ стула у низенькій шкафчикъ составляли всю мебель этой комнаты. Въ восточномъ углу красовался небольшой кивотъ, зав?шанный полинялой парчою.

У стола сид?лъ нагнувшись старый еврей. Предъ нимъ лежала раскрытая книга громаднаго формата. При вступленіи нашемъ онъ медленно поднялъ голову и л?ниво повернулъ ее къ намъ. Съ робостью я поднялъ на него глаза. Лицо его сразу поразило меня. Имъ-подъ нависшихъ с?дыхъ бровей выглядывала пара с?рыхъ глазъ. Почти все лицо утопало въ пушистыхъ длинныхъ пейсахъ и такой же широкой и длинной бород?. То, что осталось въ лиц? непокрытымъ растительностью, отличалось какимъ-то пепельно-желтымъ цв?томъ. Плоскій лобъ быль изборожденъ безчисленнымъ множествомъ морщинъ. Полинявшая, засалившаяся плисовая ермолочка, сдвинутая на затылокъ, образовала какое-то жирное и грязное пятно на его пл?шивомъ, череп?.

— Ну, садясь, раби Зельманъ, гостемъ будешь, прив?тствовалъ онъ отца сиплымъ гортаннымъ голосомъ. — А это твой мальчуганъ? какой же онъ у тебя слабенькій… Чему его учили тамъ дома?

— Онъ знаетъ немного читать побиблейски, и больше ничего пока.

— Это очень мало, очень мало; придется сильно трудиться, мальчуганъ мой! У меня не л?нись, баловать не люблю.

Я молчалъ, но рыданія подступили къ горлу. Я употребилъ, всю силу д?тской воли, чтобы не разразиться ревомъ. Это, в?роятно, и случилось бы, еслибы новая личность, шмыгнувшая сквозь одну изъ боковыхъ дверей, не отвлекла моего вниманія. На сцену явилась сгорбленная, сморщенная старуха низенькаго роста, съ лицомъ, напоминающемъ собою моченое яблоко, съ маленькими, черными, какъ бы колючими глазками, лишенными, всякаго сл?да р?сницъ и съ носомъ хищной птицы самаго кровожаднаго свойства.

— Вотъ и ты, Зельманъ! ну, и слава Богу! затрещала старуха, самымъ непріятнымъ дискантомъ. — А я уже полагала, что вы раздумали привезти къ намъ сынишку.

— Почему же вы, тетушка, такъ думали? спросилъ отецъ.

— А Богъ васъ тамъ знаетъ! Твоя Ревекка такая модница, что и сына, пожалуй, считаетъ лишнимъ обучать?

— Вы напрасно нападаете на мою Ревекку, тетушка; она у меня большая умница.

— Ну, в?дь я ее раньше твоего знаю. Она всегда любила засматриваться куда не сл?дуетъ, и судить о томъ, о чемъ набожная д?вица и помыслить не посм?ла бы.

— Леа! обратился къ жен? мой будущій учитель съ н?мымъ упрекомъ во взор?.

— Чего тамъ Леа? я говорю что знаю, и ни предъ к?мъ не ст?сняюсь. Я Зельмана въ первой разъ вижу, я скажу ему въ глаза, что удивляюсь брату Давиду, какъ онъ р?шился отдать свою в?треницу Ревекку челов?ку съ подобнымъ прошлымъ, какъ у Зельмана, и Богъ знаетъ, какого происхожденія.

— Леа! вскрикнулъ старикъ грознымъ голосомъ, подпрыгнувъ на стул?:— замолчитъ ли твой проклятый языкъ?

— Любезная тетушка, обратился къ ней отецъ, съ миролюбивой улыбкою на устахъ: — не будемъ ссориться при первомъ знакомств?.

Во время всей этой непріятной сцены, я какъ будто и не существовалъ на св?т?; меня совершенно забыли. Наконецъ, злая старуха какъ бы нечаянно зам?тила меня.

— Ага! это твой сынъ? какой же онъ щедушннй! должно быть на пряникахъ выросъ! Знай я, что онъ такой бол?зненный, ни за что не р?шилась бы навязать себ? возню въ дом?. Еще забол?етъ, пожалуй умретъ, а я буду въ отв?т?. Подойди-ка сюда, мальчуганъ, подозвала меня Леа самымъ повелительнымъ голосомъ.

Я неохотно и пугливо подошелъ къ ней. Она взяла своей морщинистой, сухою рукою мой подбородокъ, и грубо приподняла мою голову.