Чтение онлайн

— Что же по справкамъ оказалось, ваше высокородіе?

— Оказалось, что ты точно то лицо, которое по паспорту показано. Ну, значитъ, все ладно.

— Что жъ? Свободенъ я?

— Почти, отв?тилъ городничій съ какой-то очень замысловатой улыбкой.

— Когда же вы освободите меня?

— Когда мн? — понимаешь — мн? вздумается! заоралъ городничій ужъ благимъ матомъ…

— Паспортъ им?ю, ваше высокородіе, по справкамъ, какъ вы изволили сказать, я не оказываюсь бродягой, что же еще остается?

— Что остается? повторилъ городничій, стараясь подражать голосу и интонаціи еврея, и неистово стуча деревяшкой о полъ. — Ты см?ешь меня допрашивать, неумытое ты рыло, ты жидъ вонючій? Не знаешь чести повалиться въ ноги начальству, да ручку поцаловать за правосудіе и милостивое обращеніе, а еще хорохонишься, конокрадъ ты этакій, шахаръ-махеръ могилевскій? У другаго начальника ты давно бы по этапу прогулялся. Тебя пожал?ли и мигомъ д?ло покончили, а его обезьянная рожа еще надулась. Эка важная птица какая! Маршъ въ холодную! Эй! Десятскій!

— Ваше высокородіе! За что же опять въ холодную? спросилъ струсившій б?днякъ.

— Справки неполны… и все тутъ.

— Ваше высокородіе! завопилъ еврей, вторично уб?дившійся, что полиція хитра на выдумки: — я чувствую ваше благод?яніе. Я благодарить хочу.

— То-то же; давно бы такъ, каналья! Сколько?

— Синюю, ваше высокородіе. Я б?дный челов?къ.

— Что? Шутишь?

Арестантъ досталъ между т?мъ изъ кошелька дв? синихъ ассигнацій и почтительно вручилъ ихъ хромому герою.

— Мало, сказалъ тихо и грустно городничій. — Ну, да Богъ съ тобою; можетъ, ты и б?дный челов?къ. Впредь знай, какъ обращаться съ начальствомъ. Ступай къ квартальному, получи паспортъ. Ему уже объ этомъ приказано, а ты ему все-таки дай такъ какую-нибудь мелочь. Прощай, любезный. Приведетъ Богъ еще разъ свид?ться, — поаккуратн?е сочтемся…

Наконецъ, раби Давидъ получилъ свободу. Въ наивозможно-короткое время онъ покончилъ свои д?ла и у?халъ домой. Тамъ онъ узналъ объ опасномъ положеніи его любимца. Несмотря на это, онъ въ душ? благодарилъ мудрое Провид?ніе, наславшее на отца моего тяжкую бол?знь, которая одна спасла его отъ козней ожесточенныхъ враговъ. Раби Давидъ, съ свойственной ему энергіей, принялся за двойное спасеніе своего протеже: разумно позаботился о его содержаніи и леченіи въ больниц?, и въ одно и то же время пустилъ въ ходъ всю хитрость, для избавленія отца отъ угрожавшей ему опасности со стороны рекрутскаго присутствія. Несмотря, однакожь, на вс? старанія вліятельныхъ лицъ, въ томъ числ? и начальника губерніи, принимавшихъ живое участіе въ этомъ вопіющемъ д?л?, надежды раби Давида все-таки не осуществились: до такой степени приговоры общества были всесильны. Но въ такой м?р?, какъ одна опасность увеличивалась, другая — уменьшалась съ каждымъ днемъ: бол?знь разр?шилась счастливымъ кризисомъ, и больной быстро началъ выздоравливать. Отъ этого выздоравливанія раби Давидъ приходилъ въ отчаяніе. Если несчастный больной такъ быстро будетъ продолжать оправляться, то чрезъ н?сколько дней — не миновать ему с?рой шинели.

Оставался единственный выходъ изъ этого положенія — достать наемщика [29] . Денегъ раби Давидъ не жал?лъ. Возникало другія, бол?е крупныя затрудненія. Если еврей желалъ поставить за себя охотника, то этотъ охотникъ долженъ былъ бытъ непрем?нно тоже еврей, и не иначе, какъ изъ среды того же самаго общества, въ которомъ состоялъ наниматель. Раби Давидъ, однакожъ, безъ устали хлопоталъ, разослалъ факторовъ, пустилъ въ ходъ различныя тайныя пружины, и съ помощью счастливаго стеченія обстоятельствъ отъискалъ желаемое. Наемщикъ нашелся, содралъ съ нанимателя громадную сумму, и сверхъ того тиранилъ, изд?вался надъ раби Давидомъ, и капризничалъ въ самомъ безобразномъ вид?. Но раби Давидъ, однажды р?шившись, во что бы то ни стаю, снасти отца моего, переносилъ все его съ стоическимъ хладнокровіемъ. Наконецъ, наемщикъ былъ представленъ въ пріемъ, и ему, по техническому выраженію тогдашняго времени, дали лобъ. Отецъ мой былъ спасенъ.

Отъ больнаго скрывали вс? колебанія его участи, и вотъ въ одно, истинно-прекрасное утро, посл? окончательнаго пріема наемщика, раби Давидъ, запыхавшись, раскрасн?вшись и весь облитый потомъ, вб?жалъ въ ту палату, гд? находился больной, бросился ему на шею, и со слезами радости вскрикнулъ:

— Богу молись, Зельманъ! Ты спасенъ. Теперь ты мой.

Пролет?ло л?то и осень, наступила зима съ ея длинными вечерами. Раби Давидъ, бол?е свободный по зимамъ, началъ по вечерамъ посвящать отца моего въ сферу т?хъ незначительныхъ св?д?ній по части технической механики, которыми онъ руководствовался на практик?, при постройк? винокуренныхъ заводовъ. Сверхъ того отецъ мой, пользуясь совершенною свободой, въ досужее время, бросился съ жадностью на изученіе математики и астрономіи, къ которымъ чувствовалъ непреодолимое влеченіе. Частыя бес?ды опытнаго и разумнаго раби Давида пріучили моего отца къ практическому взгляду на жизнь и людей. Угаръ, вынесенный имъ изъ той среды, изъ которой его изгнали, мало помалу началъ проходить, забитость уступала м?сто постепенно возникающему сознанію собственнаго достоинства. Онъ см?л?е посмотр?лъ на жизнь и не опускалъ уже взора при встр?ч? со взоромъ людей, твердо на него гляд?вшихъ. Сл?дствіемъ этой см?лости было то, что встр?тившись однажды съ глазами дочери раби Давида, живой и бойкой смуглянки, и твердо выдержавъ ея взглядъ, онъ им?лъ случай уб?диться, что глаза эти смотрятъ на него съ особенною н?жностью и любовью. Съ этой минуты глаза его слишкомъ часто останавливались на подвижномъ лиц? д?вушки. Чрезъ н?которое время старикъ, по своему обыкновенію, безъ всякихъ предисловій, прямо предложилъ отцу моему жениться на своей любимиц? Ревек?. Счастіе моего отца было безгранично: онъ сд?лался мужемъ, разд?лялъ труды своего тестя по постройк? и управленію винокуренными заводами, составилъ себ? небольшой капиталецъ, и сд?лался наконецъ самостоятельнымъ механикомъ. Въ довершенію счастія, родился и я на св?тъ божій, чтобы умножить собою число евреевъ — страдальцевъ тогдашняго времени.

Н?тъ ничего скучн?е, какъ присутствовать при рожденіи героя разсказа, и няньчиться съ нимъ до т?хъ поръ, пока онъ не начнетъ жить жизнью сознательною. Не желая наскучать своихъ читателямъ безъ особенной надобности, я пропускаю первые семь л?тъ моей жизни, и приступаю прямо къ тому періоду моего существованія, съ котораго я началъ туманно сознавать себя и ту горькую судьбину, которая не переставала тягот?ть надо мною во всю жизнь. Если евреи развиваются нравственно необыкновенно рано, то они этой ненатуральной скоросп?лостью обязаны исключительно безжалостнымъ толчкамъ, которыми судьба над?ляетъ ихъ съ самаго ранняго д?тства. Б?да — самая лучшая школа.

Первые семь л?тъ моей жизни не представляютъ никакого особеннаго интереса. Мать моя, кажется, очень любила меня, хотя я и часто чувствовалъ на хиломъ своемъ т?л? тяжесть полнов?сной ея руки. Отецъ былъ всегда суровъ и угрюмъ, почти никогда не ласкалъ меня, но въ то же время и не билъ. Если я надо?далъ домашнимъ своимъ ревомъ или хныканіемъ, то отцу моему стоило только посмотр?ть своими серьёзными, задумчивыми глазами, чтобы заставить меня замолкнуть и уткнуть голову въ пуховики. Онъ на меня смотр?лъ, какъ на червяка, котораго недолго раздавить, но что пользы? — в?дь вс?хъ червяковъ не передавишь, и онъ былъ правъ: мат? моя народила ему ц?лую кучу такихъ червяковъ, какъ я. Жили мы въ деревн?, въ какомъ-то дремучемъ л?су. Н?сколько избъ и избушекъ, вдали в?чно дымящая винокурня, р?чка, извивающаяся между высокими соснами, рогатый скотъ и тучные кабаны, откармливаежые на бард?, в?чно испачканные мужики и бабы, — вотъ картина, вр?завшаяся въ моей памяти, и непобл?дн?вшая въ ней до сихъ поръ. Мн? стоитъ закрыть глаза, и вся панорама передо мною. Отецъ мой часто бывалъ въ отлучкахъ. Мы жили въ полномъ уединеніи, лишь изр?дка заворачивали къ намъ про?зжіе евреи воспользоваться братскимъ гостепріимствомъ и недолго оставались. Всякій разъ, при появленіи чужой личности, меня немедленно высылали въ кухню.

Я былъ очень благодаренъ матери за то, что она меня такъ тщательно прятала, потому что былъ уб?жденъ, что всякій прі?зжій непрем?нно им?етъ нам?реніе захватить меня съ собою и увезти куда-то въ страшную даль…

Пока я былъ еще единственнымъ д?тищемъ у своихъ родителей и оставался всегда одинъ, мн? не было скучно. Я в?чно возился то на двор?, то подъ кроватью, то въ кухн?, и меня что-то занимало, но что именно — я теперь ужь припомнить не могу.

Съ пяти л?тъ, помощникъ отца моего, какой-то длинновязый еврей, началъ заниматься со мною еврейской азбукой. О, какъ я ненавид?лъ и этого учителя, и эту тетрадку! Но я боялся строгаго отца и высиживалъ ц?лые часы за тетрадкой, а на двор? такъ ярко сіяло солнце, такъ весело щебетали хорошенькія птички, такъ хот?лось поб?гать, зарыться въ гущу высокой и сочной травы.

Мн? наступилъ седьмой годъ. Читалъ я уже библейскій языкъ довольно плавно. Долговязый учитель передалъ мн? почти всю суть своихъ познаній. Я гордился своей ученостью и былъ очень счастливъ. Но какое же счастье бываетъ прочно и долгов?чно?

Въ одинъ истинно-прекрасный л?тній день, отецъ мой возвратился изъ города. Я, завид?вши его издали, вдругъ расхрабрился и поб?жалъ ему на встр?чу. Онъ приказалъ мальчишк? кучеру остановиться.

— А, Сруликъ! хочешь до?хать со мною до хаты?

Вм?сто отв?та, я вскарабкался на повозку. Ласка отца меня чрезвычайно обрадовала и удивила: это случалось слишкомъ р?дко.

— А я теб?, Сруликъ, привезъ новое платье и башмаки!

Обычай благодарить за вниманіе мн? не былъ знакомъ. Я смотр?лъ на отца и весело улыбался.

О, какъ я былъ счастливъ въ тотъ день! отъ учителя избавился, новое платье им?ю, отецъ ласковъ, а мать такъ необыкновенно часто цалуетъ, и ни одного пинка, впродолженіе ц?лаго, длиннаго дня!

Наступили сумерки. Родители расположились пить чай на густой трав?. Я ус?лся возл? матери. Къ чаю пришелъ и бывшій мой учитель, къ которому я уже пересталъ питать прежнюю вражду.