Чтение онлайн

Наполеон нахмурился.

— Опять! — вскричал он. — Как? Недавняя сцена опять возобновится? Вы с Ланном позволяете себе странные вольности. И даже Дюроку приходиться уговаривать меня! Ей-богу, господа, я докажу вам, что умею быть упрямым. Ланн уже испытывает это на себе, и, думаю, ему не так-то весело есть померанцы в Лиссабоне. Что касается до тебя, Жюно, не вверяйся слишком дружбе моей. С того дня, когда я буду сомневаться в твоей дружбе, кончится и моя.

— Генерал! — отвечал Жюно, глубоко задетый тем, что его не понимают. — Едва ли справедливо говорить со мной таким образом, когда я даю вам величайшее доказательство моей привязанности. Требуйте моей крови, требуйте моей жизни — все это принадлежит вам. Но приказывать мне такое дело, которое должно…

— Ну, продолжай! Что может сделаться со мной, когда я отплачу вероломным интриганам за их оскорбления?

— Генерал! Не мне решать, что может быть в вашем поступке приличного или неприличного. Я уверен, что если в нем встретится последнее, то единственно из-за того, что вы будете обмануты людьми, которые доставляют вам только тревожные известия, принуждающие вас к строгости. Эти люди делают вам много зла, генерал!

— О ком говоришь ты?

Жюно не отвечал. Он сумел бы сказать то, что хотел, но благородному сердцу его было противно произносить обвинения. Добрый, превосходный человек! Верное, прямодушное существо! Такие души встречаются редко.

Но Первый консул был настойчив, и Жюно наконец назвал имена тех, на кого указывали вокруг и против кого жестоко вопияло общественное неудовольствие. Первый консул слушал его и прохаживался, по-видимому, в размышлениях.

— Что касается Фуше, — сказал Жюно, — он мой личный враг. Но я говорю вам о нем не по ненависти, потому что никого не ненавижу. Кроме того, я справедлив. Отдаю Фуше должное. У него есть дарования; но он служит вам, генерал, не такими средствами, каких желали бы ваши друзья. Он, по-видимому, снисходителен к эмигрантам, жителям Сен-Жерменского предместья, и говорит, что делает это, несмотря на опасность, какой подвергает себя. Что же могу я думать, когда знаю об этом противоположное? Это не все. Я могу сказать также, что вас часто побуждают к строгости, не свойственной вашему характеру, и средством для этого служат донесения безосновательные. Что касается двух других… — Здесь Жюно уже не мог удержать улыбки презрения. — Что касается двух других… Я скажу только, генерал, что один близок к вашему уху, а другой к вашей руке — и хватает все, что падает из нее. Дюрок не хуже их заботится о вашей безопасности, но взгляните, генерал, на его донесения. Это донесения честного человека, прямодушного солдата, и в них тоже говорится о тревожных событиях… но в них, по крайней мере, нет лжи.

— Однако эти люди преданы мне; один из них сказал как-то: «Если Первый консул велит мне убить моего отца, я убью его».

Жюно сказывал мне, описывая всю сцену, что, когда Первый консул произнес эту фразу, он искоса внимательно поглядел на Жюно.

— Не знаю, генерал, до какой степени имеет смысл доказывать вам свою привязанность, предполагая, что вы способны приказать сыну убить отца…

Через два года Первый консул, уже император Наполеон, говорил мне об этой сцене (это было по возвращении моем из Португалии). Он сказал, что был готов расцеловать Жюно, так понравились ему слова, которые сказал он, сопротивляясь своему генералу, начальнику, человеку всемогущему, и, следовательно, подвергая себя опасности. «Потому что я совсем не добр, когда сердит, — заметил император, улыбаясь, — вы-то знаете это, госпожа Жюно!»

Разговор моего мужа, или, лучше сказать, сцена эта вышла самая живая. Он даже напомнил Наполеону, что во время отъезда лорда Витворта было дано торжественное обещание о безопасности всех англичан, остающихся в Париже.

— Между ними есть женщины, дети, старики. Из их числа, генерал, многие молят за вас Бога каждый вечер и каждое утро [140] . К тому же это по большей части коммерсанты; а все высшее английское общество уже выехало из Парижа. Тюремное заключение может нанести им неисчислимые убытки, и сверх того… О, генерал! Ваша благородная, высокая душа понимает все, и вам ли смешивать великодушный народ с несправедливым кабинетом министров? Разве народ ответствен за него?

— Может быть, и ответственен, — отвечал Первый консул мрачным тоном [141] . — Впрочем, я не зол и не упрям. Может быть, в самом деле ты прав. Однако…

Он подошел к своему столу, взял с него бумагу, прочитал ее несколько раз и потом отдал Жюно, говоря:

— Прочитай это донесение и после ручайся мне своей головой, как ты любишь говорить, что можно, не подвергая опасности мою жизнь, оставить в Париже людей, которые говорят такие речи!

Жюно слушал Первого консула и в то же время читал отданную ему бумагу. Сначала его поразила нелепость ее, а потом ложь, которая была слишком явна. Тогда-то он попросил у Первого консула позволения послать за дневным рапортом. Он надеялся найти в нем доказательства для опровержения этой клеветнической бумаги, что и случилось на самом деле. Дело подтвердили, а оно было очень важно, потому что речь шла об одном человеке, который обедал в гостях, напился там пьян, говорил оскорбительные для Первого консула слова и упомянул даже о новом правительстве, появление которого возможно вследствие смерти одного человека.

И вот что осмеливались называть донесениями, рапортами! Но всего более странно или, лучше сказать, бесчестнее, что обвиняемый англичанин был другом Жюно.

Это был полковник Джеймс Грин, который восторгался Наполеоном, и по характеру Жюно это не могло быть иначе. То же было и с сэром Сиднеем Смитом: несмотря на вражду к Первому консулу, или, лучше сказать, к генералу Бонапарту, тот от души удивлялся ему, и Жюно любил его, даже понимал его

— У тебя искусный язык! — сказал Первый консул Жюно, выслушав от него все, что написала я здесь. — Но из всех этих рассказов и пересказов я заключаю, что у тебя с госпожою Жюно страсть принимать у себя тех, кто не любит меня.

— Генерал, — отвечал Жюно, — я не знаю, сказал или не сказал полковник Грин то, что составляет это донесение, хотя ручаюсь головой, что он даже не думал этого. Хорошо, я опровергну выдумку действительным событием. Если полковник Грин говорил те слова, которые приписывают ему, еще первого мая в семь часов вечера, после пяти выпитых бутылок шампанского (что также невозможно), то тогда он должен быть в Париже. А еще семнадцатого апреля он уехал в Лондон, куда призывали его важные дела.

Первый консул широко раскрыл глаза, и лицо его выразило такое удивление, сказывал мне после Жюно, «что я рассмеялся бы, если б ситуация не была так серьезна». Наполеон поглядел на Жюно с выражением совершенно особенным и повторил:

— Так его уже нет в Париже?

— Именно! И заметьте, что это не ошибка в имени, не ветреность или забывчивость, это умышленное введение в заблуждение. Проклятье! Им недоставало только прибавить, что я также участвовал в той же попойке, где, как на пиру Атрея, хотели пить кровь!

Описывая эту сцену, Жюно говорил, что, видно, сильные чувства его были слишком явны, потому что Наполеон подошел к нему, взял его руки, пожал их, заговорил ласково и несколько успокоил его.

Следствием этого продолжительного разговора, в котором под конец участвовал и Камбасерес, стало то, что англичанам назначили в качестве тюрем города, но только до тех пор, пока они ведут себя тихо.

— Потому что иначе, — сказал Первый консул, — я воспользуюсь своим правом: они военнопленные. — Видя, что Жюно глядит на него с изумленным видом, он прибавил: — Да, военнопленные. Разве они не принадлежат к ополчению королевства?

Жюно был готов отвечать, что ополченцы в Англии — установление народное, в котором нет ничего военного, но он уже добился того, что мера взятия под стражу не будет приведена в исполнение, и эта победа казалась ему достаточной для первого опыта. Доказательство отсутствия в Париже полковника Грина придало ему сил. Наполеон был не тиран, не злой человек, и когда доходило до него явное доказательство, он редко отвергал его. Жестоко рассердился он на того, кто солгал ему с таким бесстыдством.