Чтение онлайн

Нравоучение его прозвучало так странно, что, право, я не могла сдержать улыбки; он также увидел это и, кажется, прибил бы меня, если б только смел. Мне показалось, что разговор кончился, и я уже двигалась к дверям, когда он подозвал меня движением руки и промолвил, как будто ему пришла в голову новая мысль:

— Кстати! Будете писать Жюно, объясните ему, как следует, об этом адъютантском деле, о котором Дюрок уже писал ему. Это ребячество. Вот почему я и говорю, чтобы вы написали. Такое неважное дело можно поручить женщине, — прибавил он рассмеявшись.

— Благодарю, ваше величество, — отвечала я в таком же тоне.

— Но вы же знаете, что я хочу сказать. Знаете, как я не люблю, чтобы женщины мешались в дела важные: они почти всегда пускаются при этом в интриги.

— Позволите ли, ваше величество, высказать мне свою мысль об этом?

Он сделал одобрительный знак.

— Женщины никогда не вмешиваются в дела важным образом. Их леность, их беззаботная любовь к удовольствиям гонит их от всякого утомления ума, и когда они появляются в деле важном, то становятся только орудием мужчин. Это похоже на женщин-монархов, о которых говорят, что они бывают замечательны потому только, что в это время управляют их фавориты.

Он засмеялся, да еще таким откровенным и шумным смехом, что я сама удивилась, как смогла вызвать его на это.

— Я не думаю, однако, — продолжала я, — чтобы женщины были неспособны держать бразды правления, и держать твердой рукой, потому что я и вообще имею о женщине высокое мнение; а то отличное воспитание, которое особенно в последние двадцать лет получаем мы, совершенно уравнивает нас со многими мужчинами, если не со всеми. Но есть одно, что губит нас и вечно будет мешать нам сделаться властителями…

— А, вы соглашаетесь! Но какое же это препятствие?

— Сердце.

— Сердце? Вы хотите сказать: голова.

— Как будет угодно вашему величеству. Кажется, я понимаю вашу мысль, но не могу согласиться с нею. То, о чем говорю я, государь, заставляет женщину забывать себя и для своего ребенка, и для своего мужа, друга; не говорю для любовника, потому что, по-моему, эта преданность, это отрицание самой себя существуют для женщины и без любви в ее сердце.

— А почему же, спрошу я, не сделал бы всего этого мужчина?

Я покачала головой, и он засмеялся. Я опять начала свою речь, потому что мне хотелось доказать свою мысль, и, замечу мимоходом, в первый раз, с тех пор как я знала его, он поддерживал такую длинную беседу.

— Вот почему, государь, иногда видно в нас что-то похожее на интригу. Нами распоряжаются… нас заставляют действовать… мы только инструменты…

— А госпожа де Юрсен? А госпожа Ментенон? Ха-ха, что скажете вы об этих? Может быть, и они не интриганки?! Полноте! Я мог бы назвать вам больше сотни таких имен, если б только имел время вспомнить их.

— Ваше величество называет госпожу де Юрсен и госпожу Ментенон; я не буду защищать их. Но это исключения, а они, как известно, подтверждают правило. Кроме того, обе эти женщины жили в век интриг и бесчинств. Я часто слышала, как ваше величество говорили о кардинале Реце, о Ларошфуко и многих других замечательных людях того времени, представляя их не иначе как интриганами и любителями смуты.

Он опять улыбнулся, а потом вдруг спросил у меня:

— Сколько вам лет?

Я отвечала ему только улыбкой, потому что он знал мой возраст не хуже меня самой.

Он иначе перетолковал мое молчание:

— Как? Вы уже скрываете свои лета? Это нелепо!

— Я нисколько не скрываю свой возраст, государь! Да это было бы и невозможно, особенно перед вашим величеством, ведь вы чуть ли не были свидетелем моего рождения. Мне двадцать два года.

Он тихо взял щепотку табаку и стал склоняться головою к пальцам руки своей, что показывало хорошее настроение; потом, считая годы по пальцам, он сказал:

— Да… точно так… 1795-й… одиннадцать лет… точно… А сколько лет было бы теперь вашей матери?.. Ах, вот кто не любил отвечать на этот вопрос! И совсем напрасно! Что значат годы для того, кто так прекрасен, как она. Да, она была очень хороша. Есть ли у вас портрет ее?

— Есть бюст ее, государь. Чрезвычайно похожий.

— Это была странная женщина! Добрая… Превосходная… И умна, как черт!

Он не переставал нюхать понемногу свой табак, похлопывая легонько рукой по ручке кресла, между тем как я, все еще держась за ручку двери, уже с четверть часа оставалась в положении человека, готового отворить дверь и уйти, чего однако не могла сделать, пока император не отпустил меня. Но при упоминании моей матери я нажала ручку двери, чтобы выйти при первом же его слове, обидном для меня. Он заметил это, потому что видел все, и тотчас сказал:

— Часто ли говорила она вам обо мне?

— Никогда, государь.

— Это невозможно, — вскричал он, начиная гневаться. — Это невозможно!

— Почему же, государь?

Вероятно, мое спокойствие показало ему неприличность его горячности, потому что он опять сел и сказал мне с каким-то огорчением:

— Впрочем, она уже не чувствовала дружбы ко мне. Люсьен был ее любимцем. И очень вероятно, что моя строгость к нему погасила в ней последние чувства ко мне.

— Моей бедной матери уже не было на свете, когда вы, ваше величество, изгнали своего брата.

Один Бог знает, что произвела я в нем этой фразой, которая, впрочем, прозвучала так просто. Он встал, хотел говорить, сел опять, покраснел, побледнел, встал снова, сильно отпихнув свое кресло. Глядя на меня строго, он хотел, по-видимому, сдержаться…

Так прошло несколько секунд; потом он сказал мне, насколько мог кротко:

— Хорошо. Доброго вечера! Когда будете писать Жюно, изъявите ему мою дружбу.

Я поклонилась и вышла из кабинета: разговор наш продолжался около часа. Я была уже почти в конце галереи, когда снова отворилась дверь кабинета, и император своим звонким голосом опять позвал меня:

— Госпожа Жюно!

Я обернулась и увидела, что он стоит в дверях и делает мне знак подойти к нему. Я вернулась.

— Мне кажется, вы сказали, что сегодня вы дежурная у синьоры Летиции?

— Да, государь, и я сейчас возвращаюсь к ее высочеству.

— Скажите ей, пожалуйста, чтобы она приехала ко мне завтра поутру завтракать.

Он сделал мне опять вежливое приветствие рукой и возвратился в свой кабинет.

Императрица-мать ожидала меня с нетерпением. Эта прекрасная женщина была неизменно добра ко мне. Я пересказала ей весь разговор с императором, для нее не было в нем ничего неприятного, потому что не иметь Ренси казалось ей очень хорошим решением, совсем не скучным и не досадным, так что она скорее была довольна, нежели смущена моим рассказом. Но когда я передала ей поручение императора пригласить ее к завтраку, она очень встревожилась и даже пришла в беспокойство; я не могла не заметить ее смущения.