Чтение онлайн

Двадцать второго октября Мале находился в одном из больничных домов, на улице Шарон в предместье Сент-Антуан. Он провел вечер, играя в шахматы с аббатом Лафоном, который тем не менее совсем не разделял его взглядов. Мале был задумчив и в самом деле не мог не задумываться, потому что план его уже был готов, и он хотел исполнить его в ту же ночь. Когда все разошлись по своим комнатам, Мале сошел в сад, перелез через стену и наконец был свободен, мог действовать. Но он был еще один, одиночка! Шел уничтожить человека, который даже своим именем заставлял трепетать Европу.

Первым делом Мале стало найти себе войско; он знал, что с войсками явятся деньги, а деньги дадут опять войска и так далее. Труднее всего достать первые сто тысяч франков или первую тысячу человек. Мале явился к полковнику одного из двух полков парижской гвардии и убедил его, что император умер под Москвой 7 октября. Тот сразу поверил ему.

Оттуда Мале бросился в казармы десятой когорты, где нашел батальонного командира Сулье и показал ему подложное постановление Сената, которым империя объявлялась низвергнутой, а генерал Мале назначался парижским комендантом. Господин Сулье, видно, очень желал верить всему этому, потому что тотчас велел своим солдатам стать под ружье и лично повел их к ратуше, которой овладел без всякого сопротивления.

Фрошо был тогда за городом и возвратился в Париж не раньше десяти утра, когда все уже готовились к принятию временного правительства. Приготовления были почти окончены, и бедный Фрошо подумал, что всего лучше ему возглавить их. Бедный, бедный Фрошо! Разве не должен был он сказать себе: но если император умер, то остается одно — воскликнуть «Да здравствует Наполеон Второй!»? Но он не подумал об этом, и мне страх как досадно за него, потому что ему пришлось отвечать перед тем, кто не любил прощать таких оскорблений.

Найдя себе войска, Мале тотчас освободил из тюрьмы генералов Лагори и Гидаля и распределил между ними роли. Генерал Гидаль отправился в префектуру полиции, а генерал Лагори — в министерство внутренних дел.

Нельзя было упрекнуть Савари, тогдашнего министра, в том, что он ленился и мало занимался своим делом. Часто он проводил ночи за составлением депеш для императора, и в эту самую ночь, 23 октября, он писал почти до рассвета. Только лег он в постель — или даже еще не ложился, — как к нему вошел камердинер его, дрожащий и бледный.

— Ах, ваше превосходительство! — сказал он. — Вас идут взять под стражу!

— Меня под стражу?! — вскричал герцог.

— У нас полон двор солдат, ими командует какой-то генерал, и они говорят, что пришли арестовать вас! Они поднимаются по парадной лестнице, а я прибежал, потому что, может быть, у вас есть опасные бумаги.

Бедный малый задыхался и был мертвецки бледен. Я в тот же самый день видела несчастного и могу сказать, что даже через двенадцать часов он оставался очень бледным.

Услышав, что его идут взять под стражу, герцог Ровиго вообразил, что это не иначе как по воле самого императора; поэтому он и не думал защищаться и не хотел даже скрыться: удар, столь неожиданный, жестоко поразил его. Когда дверь отворилась, он увидел перед собой человека и подумал, не во сне ли видит его: это был генерал Лагори. Герцог знал, что тот сидит в тюрьме Ла Форс, а тут видел его со шпагою и в генеральском мундире. Все, что происходило перед его глазами, произвело на него действие, подобное удару электричества. Он видел не видя и слышал не слыша.

— Ну, ты удивлен, что видишь меня, не правда ли? — сказал Лагори.

Удивление было не тем словом. Может быть, в языке и нет слова, которое выразило бы, что происходило тогда в голове герцога Ровиго. Он сам засадил Лагори в тюрьму, а тут видел его во главе солдат, пришедших взять под стражу его самого.

— Император умер! — сказал Лагори. — Народ, наконец, сам выбирает себе правителей.

Надобно отдать Савари справедливость. Услышав известие о смерти императора, он почти без чувств упал на стул, стоявший подле, и несколько секунд не видел и не слышал ничего: Савари истинно любил императора.

Однако по мере того как прояснялись его мысли, в душе его происходило новое волнение, он видел, хоть еще и не был убежден в этом, что дело нечисто, но оно исполняется и может иметь пагубные следствия. Император мог умереть при отступлении из России, но так ли должны были узнать об этом его министры? Это замечание, очень справедливое в основании своем, заставило его усомниться во всем, и он с твердостью сказал об этом Лагори.

— Лагори! — добавил он. — Мы вместе жили на бивуаках, вместе и в одних бивуаках окуривались неприятельским порохом… Надеюсь, ты не забудешь этого и не позволишь убить меня как собаку…

При слове убить Лагори вздрогнул, потому что он был честный человек.

— Кто говорит о смерти? — сказал он в волнении.

— Да все вокруг меня! — ответил герцог, устремляя на него строгий взгляд, который заставил Лагори потупить глаза. — Сверх того, — прибавил герцог Ровиго, — я спас жизнь твою, Лагори, во время дела Моро; надеюсь, ты не забудешь этого.

Лагори не ответил ничего, но он быстро подошел к Савари, взял его за руку и сжал ее почти судорожно. В самом деле, они были все как будто в бреду горячки. Наконец герцога Ровиго бросили в наемный кабриолет и отвезли в Ла Форс, где он с величайшим изумлением увидел господина Пакье, который так же мало понимал всё это непостижимое приключение, как и министр полиции. В довершение нелепости всей этой истории смотритель тюрьмы не хотел принимать их как взятых под стражу…

Между тем Мале отправился к генералу Гюлену, который в отсутствие Жюно, парижского губернатора, бывшего тогда в России, начальствовал войсками в Париже и Первой дивизией. Гюлен не знал генерала Мале, который был уже в комнате подле спальни Гюлена, бывшего в тот момент в постели со своей женой. Когда ему сказали, что какой-то генерал спрашивает его, Гюлен встал и в одном шлафроке вышел в ту комнату, где был Мале, который тотчас приступил к делу и объявил ему о смерти императора и об учреждении нового правительства. Гюлен поглядел на Мале и тотчас увидел, что это обман, но он был один во внутренних своих комнатах, а Мале говорил о войсках, приведенных им с собой Гюлен в ту же секунду решился поступить сообразно делу, потому что он был человек с умом и сильной волей. Только ему надобно было бы употребить свои кулаки и свою физическую силу [233] , и он вздумал испугать этого пришельца и, сделав вид, что рассматривает постановление Сената и назначение Мале, подошел к своему бюро, будто для сличения подписи, а в самом деле для того, чтобы вынуть из ящика пару заряженных пистолетов. К несчастью, Мале увидел это по отражению в зеркале, сделал два шага в бедному Гюлену и почти в упор выстрелил в него из пистолета. Пуля попала в левую щеку, Гюлен упал. Мале, думая, что убил его, быстро сошел с лестницы и удалился из главного штаба, который помещался тогда в доме на Вандомской площади. Уходя, он приказал своим солдатам не выпускать никого из дома и сам поспешил к Дусе, начальнику штаба парижского коменданта, занимавшему это место с момента учреждения его, то есть с 1792 года. Тот знал Мале как свою мать, сказал бы Фигаро, и вместо всякого ответа на его болтовню о смерти императора и постановления Сената спросил у него, кто имел власть дать ему свободу, и приказал ему возвратиться в тюрьму.

Пока плац-майор Дусе говорил так, как должны были бы говорить Пакье и Ровиго, Мале соображал, что надобно употребить в дело и второй пистолет, бывший у него в кармане, и попробовать его над головой Дусе. Он уже засунул руку в карман, но тут вошли в комнату два человека, опытные в делах такого рода, и тихонько приблизились к беглому заключенному — старик Лаборд, парижский плац-адъютант, и инспектор полиции Паск. Он-то, по знаку Дусе, схватил генерала Мале под оба локтя, сжал и бросил на пол, да так, что тот не успел еще и достать пистолет. Мале тотчас связали, и Дусе поспешил в дом Первой военной дивизии: там только узнал он всё, что происходило. Гюлен был тяжело ранен, и сначала боялись за его жизнь; однако он скоро вылечился.