Чтение онлайн

Оборотившись к окну в сад, он впал в глубокую мечтательность, и Жюно не стал отвлекать его… Император улыбался иногда, и лицо его прояснялось от внутреннего света, который вырывался из души… Так пробыл он несколько минут; потом, возобновляя прежний разговор, он сказал о Фрошо:

— Так ли поступили высшие чиновники при смерти Генриха IV? Посмотрите на Силлери, тогдашнего канцлера: он тотчас прибежал в Лувр… Он присоединился к регентше и к тому, кто делался государем, когда умер его отец, потому что таковы законы государства… По уставам Империи, сын мой должен наследовать мне… Я никогда не накажу Фрошо, помня прежнюю его верную службу и его прямодушие, но никогда более не употреблю его в делах.

Жюно пересказал мне этот разговор в тот же самый день, и на той же неделе у меня обедал кардинал Мори, что случалось довольно часто, потому что он бывал у меня каждый день, и это в продолжение шести или семи лет. Откровенно разговаривая о деле Фрошо, кардинал сказал нам с мужем:

— Уверяю вас, что суд над Фрошо сделан был лишь для репутации императора во Франции и, следовательно, в Европе. Конечно, императора жестоко поразил легкомысленный поступок Фрошо. Он служит для него доказательством истины — может быть, печальной, но истины, — что революция, которую он почитал уничтоженной, все еще живет. Он насажал в свой Государственный совет слишком много людей 1792 года, тогда как этот Совет нужно было составить только из людей надежных… Да и чего вы требуете от фигового дерева — яблок или груш? Оно не даст вам их и всегда будет производить только фиги… Так и революционер всегда останется революционером. А Фрошо ведь был им, надо признаться.

— Но он честный человек, — сухо сказал Жюно. — Я ручаюсь за него, никогда и не думал он изменять императору. Какое-то несчастное головокружение смутило его рассудок во время дела Мале… А герцог Ровиго?! Он, как жалкое дитя, дал отвезти себя в Ла Форс, так же как и господин Пакье!.. Надобно же быть справедливым… И кроме того, революционные люди, к которым и я имею честь принадлежать, питают величайшее уважение к своему слову. Давши присягу, они верны ей…

Узнав о приезде императора в Тюильри, я вскрикнула от радости. Казалось несомненным, что командиры корпусов приедут вслед за ним. Я посылала своего брата в Тюильри на другой день, но толпа была слишком велика, и он не мог видеть императора. Я подождала несколько дней, но не слыша никакого известия, не получая ничего, встревожилась и написала императору. Мне невозможно было ехать самой: я умирала от сильнейшей нервической болезни, так что из одной комнаты в другую меня переносили на эластическом тюфяке… Целый год, беспрестанно испытывая беспокойства, я была недалеко от смерти…

В обращении к императору я писала о Жюно с выражением глубокой тоски, потому что страдала от мысли не свидеться с ним более… Мне было так дурно! Сверх того, в письмах его видна была душевная грусть, и я не могла читать их без слез. Я видела, что эта благородная, чистая, преданная душа глубоко несчастлива… От чего? Я не знала, но предчувствовала какое-то убийственное событие, читая исполненные скорби слова в письмах Жюно.

На другой день после моего письма императору ко мне явился добрый Дюрок, брат, друг мой… Я уже видела его по приезде.

— На этот раз я не от себя, — сказал он мне и сообщил ответ императора. Тот велел сказать мне, чтобы я была совершенно спокойна и что Жюно здоров.

— Но я знаю, что нет! — отвечала я Дюроку, пристально глядя на него. — И вы, мой милый герцог, вы тоже знаете это.

Дюрок потупил глаза и не отвечал ничего.

— Дюрок! — сказала я, взяв его руку. — Я очень больна; может быть, я не увижу, как зазеленеют вновь эти деревья (я указала на деревья в моем саду)… Скажите правду, что такое было между императором и Жюно?

— Да ничего нового, — отвечал он.

Он совсем не был виноват, так отвечая мне; он думал, что я знаю оба бюллетеня; но от меня скрывали их, чтобы не увеличить еще более моего беспокойства. Мне только что отдали письмо Жюно, запоздалое в пути, или, может быть вернее, задержанное в Париже. Несмотря на веселый тон, который он хотел придать ему, я угадывала тут живейшую тоску и хотела знать причину ее. Что это в бюллетене от 23-го? Какого месяца?.. Я спрашивала обо всем этом у Дюрока, но он отвечал невнятно и оставил меня в еще более сильном беспокойстве. Ничего нет страшнее неопределенности в беспокойстве.

На другой день я получила новое письмо от Жюно: он поручал мне исходатайствовать у императора аудиенцию и просить для него отпуска, потому что он страдал ужасно. В первом письме его упоминалось о бюллетене от 23-го числа… Помещаю здесь оба письма, пусть узнают Жюно и оценят его как должно.

«Можайск, 15 ноября 1812 года.

Только что получил, мой милый друг, твое первое письмо из Парижа, от 22 сентября. Если ты думаешь, что я без зависти оставляю тебя наслаждаться всем твоим счастьем, ты очень ошибаешься. Я завидую часам дня, когда ты можешь видеть, лелеять, целовать своих детей… Завидую часам ночи, когда ты спишь рядом с ними!.. Не могу свыкнуться с мыслью, что еще долго ты останешься так и муж твой не будет разделять с тобой этого счастья, которое теперь для него одна надежда, одно благо… Я всегда с тоской вижу, что малейшее действие твоего воображения отзывается на твоем здоровье. Оно, твое здоровье, еще не совсем восстановилось; однако я советую тебе не мучить себя бюллетенем от 23-го. Ты знаешь, что много невинных жертв чувствовали ярость Везувия — это вулкан опасный. Горе тому, кого хочет он погубить, если жертва вблизи его извержения: Юпитера можно обмануть лишь на минуту… Когда-нибудь я расскажу тебе всё. Всё, что могу сказать теперь, это вот что: если бы повелитель видел меня в тот день, он похвалил бы меня, очень похвалил бы…»

Вот второе письмо.

«Торн, 25 декабря 1812 года.

Наконец, моя милая Лора, могу писать тебе много, не боясь, что письмо мое не дойдет. Ты должна была получить от меня письмо из Вильны. Я говорил там, что долго не имел от тебя писем и, наконец, получил толстый пакет с ними — восемь от тебя, три от доброй Кало [239] , пять от моей Жозефины и одно от маленькой Констанции. Буду отвечать всем… Но что могу сказать я тебе, милая Лора? Сердце мое в отчаянии. Знать, что ты страдаешь, и не разделять забот о тебе с друзьями твоими — это для меня жестокое прискорбие. О, если бы я мог получить позволение, которого так просил, приехать к тебе, как быстро исчезло бы пространство, нас разделяющее!.. Я не подумаю о своих недугах — мысль облегчить тебя, заботиться о тебе поможет мне забыть всё, и ничто не удержит меня даже на четверть часа.

Бедная Лора! После такого долгого отсутствия, после стольких необычайных событий, бояться еще и не увидеть тебя! Думать, что ты страдаешь и что я лишь увеличиваю это страдание, потому что ты, наверное, воображала состояние своего мужа во сто раз хуже, нежели оно было!.. Без писем от него ты не знала, что и думать, а уверенность, что и он страдает, только усиливала твою болезнь. Ты знала, что он терпит нужду во всем, и скорбь твоя увеличивалась… Жизнью своей готов я возвратить тебе здоровье и счастье, а вижу с отчаянием, что молодость твою снедает горе, и судьба велит мне быть далеко, не имея возможности облегчить тебя искренними чувствами, которые привязывают меня к тебе навечно.

Благодарю тебя, мой ангел, за посылки. Проезжая через Кенигсберг несколько дней назад, я нашел десять свертков, привезенных нашими курьерами; там было кое-что и от тебя — усладительные ягоды смородины и конфеты. Верно, ты посылала еще что-нибудь, но я не получал ничего: с самой Вильны нет писем. И какое это несчастье для меня! Можно ли так долго быть в страхе за тех, кого любишь, и не умереть от тоски!.. Уверяю тебя, что я не могу спать и твой страдающий образ везде мучит мою душу!.. Желание увидеть тебя одно занимает меня, и увидеть тебя посреди детей!.. Скажи, Лора, ведь ты страдаешь нервами: неужели эта гадкая болезнь не пройдет от такого милого средства? О, я уверен, что пройдет, заплатил бы за это половиной своей жизни.

Как я благодарен Кало за ее милые попечения! Какой нежный друг!.. Для чего счастье и не ее удел? Небо не всегда справедливо, оно часто как слепец раздает свои благодеяния…

Прощай, милая, драгоценная Лора! Ожидаю с пылким нетерпением твоих писем и надеюсь, что уже первое скажет мне наконец: я выздоравливаю. Поцелуй детей твоих за их отца, и пусть они сами поцелуют тебя тысячу раз. Напомни обо мне друзьям моим, и верь сердцу и всегдашней, искренней привязанности твоего друга, который шлет тебе чувства, к каким только способна душа его!»