Чтение онлайн

И в будущем не скрывалось от нас ничто; император стал с нами страшно откровенен. Но как бы то ни было, а известное несчастье всё-таки лучше тяжкого недоумения. Он вполне открыл нам все потери Франции. Он говорил о ее бедствии тем голосом, который бывает могущественен, когда идет от сердца. Многие критики осуждали тон этого 29-го бюллетеня. Несправедливо и напрасно, потому что лишь не знавший обстоятельств мог упрекнуть императора за 29-й бюллетень, который был таков, каким он должен быть. Его писали не для одних домоседов-французов, для множества отставных ветеранов, удалившихся в свои деревни, но и для отцов, дядей и прочих родственников тех молодых конскриптов, которые были с императором. Некоторые упрекали Наполеона даже за то, что он окончил бюллетень словами: «Мое здоровье никогда не бывало лучше».

Как? В то время, когда заговор Мале едва не имел успеха, опираясь единственно на известие о смерти императора, хотя к этому не было ни малейшего повода, находят странным, что Наполеон, возвращаясь в свою империю почти беглецом, дает знать, что он не только жив, но что и здоровье его не изменилось? Вот как всегда ошибается предубеждение, не достигая никогда своей цели.

Возвращение императора в Париж, куда приехал он 20 декабря, последовало тотчас за бюллетенем, вышедшим накануне. Наполеон, среди всех бедствий отступления, решился возвратиться во Францию и прежде всего сказал об этом Дюроку. «Если бы вы слышали его, — сказал мне герцог Фриульский, описывая разговор с ним, — вы удивились бы ему больше, нежели в каком-нибудь другом эпизоде его жизни». Потом он говорил о своем намерении герцогу Виченцскому, который потерял брата в этом походе и желал возвратиться во Францию, чтобы утешить их мать [237] . Наполеон объявил ему, что он будет путешествовать под его именем. Сказали еще Бертье, и сначала только им троим открыл император свою тайну. Пятого декабря отправился он из Сморгони после продолжительного совещания с генералом Гогендорпом, Виленским губернатором, которого призвал он, желая удостовериться, что всё, что можно было собрать из съестных и военных припасов, точно собрано в этом городе. Разговор его с Гогендорпом показывает, как мало полагался он на короля Неаполитанского в том, что относилось к администрации.

«Я буду весить больше (je pJserai plus) на моем троне в Тюильри, нежели при армии», — сказал он немногим окружавшим его в минуту отъезда.

И сказал очень справедливо.

В следующую ночь император подвергался величайшей опасности в Ошмянах, небольшом полуукрепленном городе, где находилась часть войск, пришедших из Кёнигсберга. Когда император приехал туда, там только что отбили казаков, которые проникали везде и неожиданно ворвались в город; а известно, что неожиданность на войне неизвинима [238] . Легко могли бы захватить и императора. В Вильне он остановился на несколько минут в предместье для свидания с герцогом Бассано, который питал к нему дружбу и абсолютную преданность и мог доставить ему самые верные и ясные сведения о нравственном состоянии Вильны. В Варшаве, куда приехал он в час пополудни, император остановился в гостинице «Англетер» и оттуда послал за господином Прадтом, человеком умным (как говорят, по крайней мере, хоть не всякая молва справедлива), но который нашел средство сделаться навеки смешным, нелепо и глупо смешным, с оттенком вероломства, отчего и смешное его отвратительно, как говорил Наполеон! Император призвал Прадта к себе, желая иметь от него разные сведения, и некоторое время пробыл он с ним в небольшой комнате нижнего этажа гостиницы: Император не хотел, чтобы ему приготовили другое помещение.

Небольшая комната, в которой остался и даже обедал он в тот день, была вскоре свидетельницей другой, совершенно иной сцены, когда везли тело Моро в Россию. Похоронный поезд должен был остановиться в Варшаве для отдыха, и провожавшие его избрали ту же самую гостиницу, где еще недавно останавливался Наполеон; гробница стала в одном с ним доме, и между тем как провожатые ушли попить и поесть, ее перенесли в дом, в ту самую небольшую комнату, где столько значительных мыслей волновало Наполеона… Уединенно стоял гроб Моро; никакая торжественность не окружала его…

Через девять дней после отъезда из Сморгони Наполеон приехал в Дрезден и пробыл в нем несколько минут для свидания с королем Саксонским… Он пролетел весь путь как стрела, брошенная теми древними скифами, землю которых оставил он за собой. В Эрфурте переменил он сани свои на дорожную карету господина Сент-Эньяна, родственника герцога Виченцского и нашего посла при герцоге Веймарском. Проехав через пограничные города и потом через Майнц, 19 декабря, в полночь с четвертью, император наконец подъехал к первой решетке Тюильри. Со времени дела Мале удвоили строгость во всем, что относилось к внутренней полиции и безопасности дворца. Императрица только что легла спать, когда экипаж императора остановился перед забором. Сначала трудно было узнать его в этой небольшой карете, где сидел он с герцогом Виченцским; четырнадцать дней и четырнадцать ночей провели они вместе.

Нелегко описать те глубокие чувства, которые овладели императором, когда он целовал Марию Луизу и особенно своего сына!.. Дитя, пробужденное в необыкновенный час, сначала расплакалось, но наконец узнало своего отца, портрет которого показывали ему каждый день. Как должен был страдать Наполеон на острове Святой Елены, вспоминая этот час, сладостный для него! А Мария Луиза? Как он был счастлив, говоря ей, что любит ее и что он равно счастлив свиданием с нею и возвращением в свою столицу!..

На другой день утром, почти до рассвета, пушки Дома инвалидов загремели, извещая о прибытии императора в Париж. Я была так больна, что не могла сама ехать во дворец и послала своего брата: мне хотелось узнать хоть что-нибудь о Жюно. Альберт съездил и сказал мне по возвращении, что никогда выход императора не бывал так прекрасен: посетителей тьма и сам он превосходен. Он явно чувствовал беспокойство приехавших к нему и трогательно, нежно успокаивал этих встревоженных отцов, братьев, родственников. Положение его было совершенно не таково, как при отъезде в поход 1812 года: тогда он один составлял всё, и был единым светилом, и не в чем было ему оправдываться перед целым народом. Если иногда и возвышался ропот, победы отвечали на него — и всё стихало. Теперь дела изменились… Франция была перед ним и спрашивала о своих сынах, тысячами погибших в ледяных водах Березины, в снегах Борисова, или тысячами убитых пиками казаков! Унылым и строгим голосом спрашивала Франция, где же ее многочисленные, прекрасные батальоны и вся эта армия, которая должна была завоевать оставшуюся Европу?..

Через несколько дней по возвращении императора я увиделась с архиканцлером, и он сказал мне, что Наполеон в это время всего больше занимался делом Мале. «Не подумайте, что дерзость этого человека поразила императора всего больше, — говорил мне Камбасерес. — Нет, он взбешен против несчастного Фрошо, не может простить ему и при одном имени его вспыхивает самым ярким гневом…»

«Но, — спросила я, — отчего же он гневается на Фрошо больше, нежели на Савари и Пакье?»

«Не знаю, только это так! Он велел произвести следствие, и, признаюсь вам, мне страшно за Фрошо…»

Слова архиканцлера опечалили меня, потому что я очень любила графа Фрошо и знала также, что Жюно любил его искренно. Он был бургонец, и с тех пор как Жюно сделался парижским губернатором, наша дружеская связь с ним укрепилась. Я боялась за его судьбу. Когда кончилось следствие над Фрошо, император потребовал от членов Государственного совета голосов, отдельно от каждого. Приговор их оказался ужасен для Фрошо, потому что он точно был виноват. Но что же сделал император, которого всегда хотели представить злодеем и насильником? Он только велел удалить Фрошо от дел, но ни одной минуты не думал применить к нему закона об изменниках. А между тем, сколько я знаю, он точно считал его изменником. Он сказал однажды Жюно, когда тот, возвратившись из России, хотел говорить в пользу Фрошо:

— Не говорите мне об этом человеке — мне больно слышать его имя… Если он не изменник, то по крайней мере очень похож на него… Как?! При первом слове, которое говорит ему неизвестный человек именем этого Мале, он приготовляет зал заседаний городского собрания!.. Да если бы я и в самом деле умер, где было место парижского префекта?.. Подле регентши, подле Наполеона Второго… Что сделал бы ты, например?

Жюно поглядел на императора и не ответил ему. Император повторил вопрос; Жюно опять не отвечал. Наполеон взглянул на него опять и увидел столь бледным, что почти ужаснулся. Но он понял его и, взяв за руку, сказал:

— Это лишь предположение, мой друг… Да!.. Небо еще продлит мои дни… Мне нужно жить для окончания всего, что хочу я сделать… Но Бог правосуден… Он знает, что я прошу у него себе долгой жизни единственно для славы и счастья Франции и всего мира… О Франция, Франция! Пусть будет она богата и цветуща, как я мечтаю о ней сегодня… А тогда, тогда пускай!..

— А ваш сын, государь? — спросил Жюно.

Император вздрогнул.

— Мой сын!.. О, да… Я желаю прожить столько, чтобы видеть его тем, кем мечтаю: видеть его первым государем своего времени!