Чтение онлайн

В груди всё это время странно тянуло. Тупая, ноющая боль, которую я не мог объяснить. Мой зверь внутри вел себя не так, как обычно. Волк не просто злился — он метался, скреб когтями изнутри, тоскливо подвывая где-то на задворках сознания.

Будто он чувствовал угрозу, которую я еще не осознал.

Я нахмурился, и из горла вырвался невольный, утробный рык. Оскалившись своему отражению в стекле.

Мысли о ней стали моей персональной пыткой. За эти три дня Мишель не просто исчезла из виду — она поселилась в моей голове.

Я злился. Ярость клокотала в горле, горькая и густая. Но пугало другое: сквозь эту ярость пробивалось странное, почти болезненное желание снова столкнуться с ней взглядом.

Увидеть этот холодный вызов в ее глазах. Это было противоестественно. Я никогда, ни на секунду не позволял себе думать о ком-то другом. Мое сердце было заперто на замок, ключ от которого канул в вечность.

Я подошел к тяжелому резному шкафу. Мои пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка дрогнули, когда я потянул за ручку.

В самой глубине, в потайном ящике, лежал он. Тонкий шелковый платок — единственное, что у меня осталось от моей истинной. Вещь, ставшая моим проклятием.

Я сжал ткань в кулаке, чувствуя ее почти невесомую нежность. Закрыл глаза и прижал платок к лицу, жадно, до боли вдыхая запах.

Этот аромат должен был быть для меня самым желанным, единственным воздухом, которым я дышу. Но я никогда его не услышу в живую, не увижу ее.

Внезапно перед глазами вспыхнуло лицо Мишель. Ее плотно сжатые губы, ее гордый разворот плеч, ее ледяное безразличие.

Я оскалился, и из груди вырвался хриплый, надрывный звук, похожий на стон раненого зверя.

Моя истинная, ее запах ускользал, становился призрачным, почти неразличимым.

Мишель. Она врывалась в мои мысли без стука, бесцеремонно вытесняя тени прошлого.

Зубы скрипнули так, что боль отозвалась в висках. Это просто злость. Ничего больше. Обычное раздражение вожака, чья власть была поставлена под сомнение какой-то девчонкой.

Она перечит мне, она смеет избегать меня, она ломает мой порядок — вот и всё. Я должен подавить этот бунт, вырвать это неповиновение с корнем.

Раз она не хочет прийти сама, раз она трусливо прячется за закрытыми дверями, значит, я сам приду к ней. Я заставлю ее смотреть мне в глаза, пока она не осознает тяжесть своей вины. Я выжгу это упрямство своим присутствием.

Рывком я схватил кафтан, набросил его на плечи, едва не выдрав пуговицы. Каждое мое движение было пропитано темной, тяжелой решимостью.

Я не шел — я чеканил шаг, и звук моих сапог по коридорам дома казался ударами молота.

Пусть она агрится, пусть ненавидит, пусть захлебывается своей злостью — мне плевать. Она обязана выслушать меня. Она обязана подчиниться.

Я дошел до ее дома, едва сдерживая рык, рвущийся из самой груди. Гнев вел меня вперед.

Я не стучал — я просто рванул на себя дверь, и она с грохотом ударилась о стену, возвещая о моем приходе.

Я ожидал увидеть ее гордой, колючей, готовой к новой схватке, но встретила меня гнетущая, ватная тишина. В гостиной не было ни души.

Я уже нахмурился, чувствуя, как внутри закипает досада, и хотел было развернуться, чтобы уйти, решив, что ее нет. Но тут до моего слуха донесся звук, который заставил меня прирасти к месту.

— Бабушка это ты? — голос Мишель был едва узнаваем. Тихий, сиплый, лишенный всякой силы.

Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая тяжелым гулом в ушах.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту становится горько. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, я двинулся на звук. Мои шаги, тяжелые и решительные, теперь казались мне самому слишком громкими в этой болезненной тишине.

Я толкнул дверь в ее спальню. Осторожно, почти неслышно, и замер на пороге, пораженный увиденным.

Мишель лежала на кровати, и в этот миг она казалась совсем маленькой и беззащитной.

Ее кожа стала пугающе бледной, а вокруг глаз залегли глубокие тени. Темные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь разметались по подушке спутанным шелком. Ладони ее бессильно покоились на животе, судорожно сжимая край одеяла.

Воздух в комнате был пропитан тяжелым, густым запахом сушеных трав — полыни, зверобоя.

На тумбочке у кровати громоздились склянки, мази и ковш с водой, а рядом лежали окровавленные бинты. Этот вид крови — ее крови — ударил по моим чувствам сильнее, чем любой клинок.

— Бабушка поможешь перевязать? — она не открывала глаз, ее ресницы мелко дрожали.

— Рана вновь кровит. Карен говорила, что так и будет,надо больше времени, чтобы прошло.

Ее слова эхом отозвались в моей голове. Брови взметнулись вверх, а внутри всё похолодело.

Ярость, которая гнала меня сюда, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Значит, вот почему ее не было. Пока я бесился, сгорая от собственной гордыни и злости, она медленно угасала здесь, борясь с раной, которую получила во время боя. Вот почему она не выходила на улицу.

Мой внутренний зверь, еще мгновение назад готовый рвать и метать, жалобно скулил, поджимая хвост. Глядя на ее вздрагивающие губы, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Сжал кулаки, зажмурившись. Странное чувство, такое странное чувство внутри.

— Значит, вот почему у тебя было такое состояние — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить.

Из самой глубины груди вырвался низкий, утробный рык. Я не хотел рычать на неё, но зверь внутри меня бесновался, не в силах вынести собственной слепоты.

Мишель вздрогнула всем телом. Её глаза — огромные, полные лихорадочного блеска — резко распахнулись. В них отразился первобытный страх, смешанный с чистейшим изумлением. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и я видел, как мелко дрожат её бледные губы, как зрачки хаотично бегают по моему лицу, пытаясь разгадать мои намерения.

Она сделала слабую попытку приподняться, опираясь на локти, но я видел, каких усилий ей это стоит. Каждый сантиметр её движения отдавался во мне глухой болью. Я не дал ей шанса скрыться или отвернуться.