Чтение онлайн

Да, это очень калорийно. Да, это не высокая кухня. Зато дешево, сытно и вкусно.

А если кто-то полагает, что двух усталых парней можно досыта накормить форелью меньер и салатом — пусть сам попробует это сделать.

Как говорит Лесь, трындеть — не лопатой махать.

Дождавшись, когда лук стал прозрачным, нежно зазолотившись по краям, Яся вывернула содержимое сковородки в чугунок, высыпала туда промытую горновку и той же чашкой отмерила вдвое воды. Посолила, добавила молотого перца, тимьяна и розмарина.

Ручку духовки опять заело, и Яся подбила ее вверх полешком. Отворив тяжелую створку, она сунула чугунок в тесный жаркий зев. Лежащее рядом полешко отправилось в топку — и огонь взметнулся, набрасываясь на свежую добычу.

Кроме дешевизны, каша имела еще одно существенное преимущество. Она варилась сама по себе, не требуя никакого участия. Поставил в духовку, прикрыл крышкой — и занимайся своими делами, пока будильник не зазвенит. Подкрутив старые пузатые часики, Яся вернула их на полку и огляделась. Дел было много. Только успевай крутиться.

Набросив поверх платья старую дедову рубашку, Яся подхватила ведро с краской и решительным шагом двинулась в гостиную. Шпаклевка, которой Збышек замазал сколы и трещины, уже высохла, посветлела и обрела матовую бархатистую гладкость. На фоне темных стен жемчужно-серые пятна смотрелись странно — словно следы болезни на шкуре животного.

Окунув кисточку в краску, Яся провела вверх, вниз, потом снова вверх. На стене появилась сливочно-белая полоса, сначала узкая, она становилась все шире — и угрюмая комната медленно наполнялась светом. Закончив с дальним углом, Яся распахнула окно, впустив теплый, прогретый солнцем воздух. Стало слышно, как орут облюбовавшие куст чубушника воробьи, где-то мычала корова и азартно заливалась лаем собака. Яся снова взялась за кисточку, выкрасив сначала короткую стену, потом длинную и даже успела приблизиться к окну, когда на кухне задребезжал будильник. Торопливо обтерев руки, Яся побежала к печке.

Каша уже поспела, вздулась в чугунке золотым рассыпчатым курганом. Кусочки мяса масляно темнели, окруженные оранжевым кружевом моркови. Прихватив горшок плотной байковой тряпкой, Яся осторожно подвинула его к краю, напряглась и вытащила из духовки. В лицо пахнуло влажным жаром и сладковатым ароматом жареного духа.

Торжественно водрузив чугунок на стол, Яся достала тарелки. Одинаковых в доме не было — кажется, дед просто собрал остатки из разных сервизов. Тонкая, словно вырезанная из бумаги тарелочка соседствовала с керамической плошкой, кобальтовый, почти черный вестонский фаянс — с белым мезницким фарфором. Поначалу Ясю ужаснуло это вопиющее безвкусие, но теперь она находила в нем свою прелесть.

Ну в самом деле. Кто сказал, что вся посуда должна быть одинаковой? Это же скучно. И слишком категорично. Нравится тебе тарелка, не нравится — бери что дают. Никакой возможности выбора.

То ли дело сейчас… Поколебавшись, Яся выбрала для себя небольшую тарелочку, опоясанную по краю цветочной вязью. Лесь получил терракотовую плошку, расписанную зелеными листьями, а Збышек — дымчато-голубую, с ребристыми, словно у тыквы, боками.

— Мальчики! Пора обедать! — распахнув створки, позвала в окно Яся. Занавеска, подхваченная порывом сквозняка, затрепетала и взлетела, мягко плеснула в лицо. Яся поймала ее, стиснула в кулаке край и потянула вниз, призывая к порядку. — Ле-есь! Збы-ы-ышек! Обе-е-ед!

— Сейчас! — откликнулся из-за кустов Збышек. — Нам чуть-чуть осталось!

— Потом закончите! Немедленно все за стол! — сурово прокричала Яся и громко хлопнула створками, на корню обрывая возможный спор.

Машина была здесь вчера, есть сегодня и будет завтра. А каша сейчас остынет.

— Богуцкий, подойди ко мне, — физик Урицкий, более известный под прозвищем Урина, махнул рукой, приглашая Збышека подойти к столу. Уже прозвенел звонок, и класс, радостно перекрикиваясь, бурным потоком вытекал в двери. Збышек проводил уходящих тоскливым взглядом. На мгновение возникло желание плюнуть и тоже свалить. Просто обогнуть гребаный стол и выйти в двери — а потом в залитый солнцем двор. В золото листвы, шум, смех и свободу.

Но Урицкий не поленится накляузничать директору, директор свяжется с отцом — и прости-прощай, поездка в Галлию. Лучше бы, конечно, куда-нибудь на курорт, на Ачинете в том году классно было… Океан, пляжи, пальмы. Девчонки в стрингах — и только в стрингах. В прошлом году на Ачинете лифчкие были не в моде. Но даже занудная Галлия, с ее бесконечными операми, музеями и прочей мутотенью, была несравнимо круче родимого Беложецка. А потому Збышек запихал учебник в сумку, застегнул молнию и медленно, нога за ногу, поплелся к столу.

— Я слушаю, пан учитель.

Збышек уперся задницей в парту, но не слишком на нее навалился. Достаточно, чтобы продемонстрировать независимость, но недостаточно, чтобы оскорбить.

— Ты слушаешь… — недовольно поджал губы Урицкий. — Вот, значит, как. Сейчас ты слушаешь. Но что мешает тебе слушать на уроке?

— Ничего, пан учитель, — немедленно изобразил глубочайшее раскаяние Збышек. — Ничего не мешает. Просто у нас прошлым уроком была физкультура, пан Стрыек начал подготовку к крайовым соревнованиям… Я очень устал. Сожалею, что невнимательно слушал.

— Ни о чем ты не сожалеешь, — проявил неприятную проницательность Урицкий. — А надо бы. Физика, Богуцкий — это реальность. Это мир, который нас окружает. Весь мир! Гроза за окном — физика, включенный телевизор — физика. Даже летящий, прости господи, мяч — тоже физика! Как же ты будешь жить, не зная основополагающих принципов существования вселенной?

«Отлично», — хотел ответить Збышек. Отлично он будет жить — так же, как живет его отец. Да он из физики только одно-единственное правило помнит, про то, что действие равно противодействию. Но употребляет его совершенно в другом смысле. И ничего! Не помер! И вселенная не развалилась. Когда на улице начиналась гроза, отец раскрывал зонт, когда в голову летел мяч — ловил его. А если ломался телевизор, вызывал мастера. Потому что именно для этого мастера и существуют! А также повара, шоферы, садовники и секретари. Чтобы серьезные люди могли заниматься серьезными делами, не размениваясь на ерунду.

— Мне совершенно не нравится твой подход к учебе, — продолжал гневно бубнить Урицкий. Маленький, кругленький, с плохо постриженными, клочковатыми волосами он походил на старого перекормленного шпица. Даже тявкал так же — злобно, азартно и бессмысленно. — Ты равнодушен, ты рассеян, ты все время думаешь о посторонних вещах.

Ну естественно, он думает о посторонних вещах! Крайовые соревнования на носу! И первый матч — с «Воржецкими гладиаторами». Да там самый низкорослый игрок ростом со Збышека, а самый высокий на голову выше! Акселераты хреновы. Дубовая роща, а не команда.

— Ты ведь способный мальчик, — Урицкий, кажется, вошел во вкус и затыкаться не собирался. — Ты многого можешь достичь!

Может. И достигнет. Без гребаной, мать ее, физики!

— Ты деградируешь, Богуцкий. Ты перестал общаться с другими учениками. Совершенно перестал! Теперь твоя компания — такие же спортсмены, а это, по моему профессиональному мнению, нисколько не способствует интересу к учебе. С каждым годом твоя успеваемость сползает все ниже. И сейчас! — Урицкий воздел толстый короткий палец. — Сейчас ты опустился ниже всяких пределов! В прошлом году я поставил тебе тройку… Помнишь, на каких условиях? Конечно, помнишь. Ведь это ты клялся, что наверстаешь упущенное. Никто тебя за язык не тянул. Никто! Ты сам дал обещание — так будь же любезен его сдержать!