На достояние вселенной —на женщину, плоды, простор, —набросившись, узнали чувствакорсара пьяного восторг.В одном порту тебя нашел я,святая юность без белил,в твоей воде большой, дрожащейя жажду тела утолил.А после, как душа пшеницы,любовь к земле во мне росла,но из-за каждой новой дверидругая, вечная звала.От льдов до пальм я видел землюи города любил за то,что протирал господь там стеклаи смерти не хотел никто.Быка сухую землю видел,где в синеве садится диск,и край, где сосны поднимаютзеленый к свету обелиск.Во сне ль я видел чью-то рукуи чей-то облик на стене,дорогу яблонь и голубок, —все это видел я во сне?А бухты, как ломти арбуза, —он весь из жидкого стекла, —и острова, как будто зерна, —все только сон, все только мгла?Смертельный пепел — пыль вот эта,приставшая к ногам давно?И это годы, а не порты,где якорь бросил я на дно?Лишь одиночество запомниля в словарях всех языков,и стал я — доктор сновидений…В Америке не знаю снов.Но в горле вновь пылает жажда, —о, жажда жить и умереть! —и я колени преклоняютам, где маис спешит созреть.Земля, ты — солнца достоянье,земля плодов, земля могил…Из мира я пришел, — о, сон мой! —и голос-карту я сложил.
Преходящие формы
Это не колокол, медный цветок,источающий капля за каплейаромат текучего времени;это не пылающий шмель,возвестивший пришествие летасвоей голубой ускользающей молнией;это не ветка, прячущая в зеленой ладони гнездо,кошелек с птицами,крылатую сумму в миллион трелей;это не студеный дар ночи —ночи, которая после пиршества ливняоставляет на травахстеклянные крошки.Это не строгая архитектура колоса,золоченой башни, упершейся в ветер,в которой зреют маленькие звезды.Это не налившаяся свинцовой тяжестью пчела —пуля из меда и золота,которой выстрелило лето.И это не голубь, которыйворкует в простынной своей белизне,разглашая тайны спален;и не дрожащий рой звезд —роса на ночнойпаутине неба;и вовсе не дерево, зеленый мир,зеленое небо со звездами птицна стволе — черной молнии,пролившейся в небо.Это не гнездо — это пчела.Это не пчела — это ливень,готовый в любую минутупролиться слезами.Это не ливень — это ночь или, вернее, звезда,а может быть, это изгнанницы-птицы,покоренные аборигены неба,или же колос, или паук, или колокол, —но нет, ничуть не бывало: это — чайка,слепленная из пепла и серебра,которая чертит на небе мое сокровенноеи потом растворяется в темноте.Быстролетная любовь, скоротечные формы!Горькая доля вещей, теряющих цветот первого прикосновеньяи умирающих, едва мы успеем их разглядетьили вызвать из памяти.
Ключ от огня
Земля экватора, отечество колибри,молочного и хлебного деревьев,кузнечиков, цикад твоих я слышу снова:работают в травеих ржавые скрипучие орудья производства.Я человек из края попугаев:Колумб меня на острове увидели на корабль свой взял с сокровищами, и плодами,и с птицами индейскими в Европу.Однажды по совету утренней зария разбудил колокола столетья девятнадцатого;с Боливаром и с нищими героями егопошел по влажным странам там, где лето вечно,сквозь бурю снежную и серую по кордильере,где молния в серебряной пещере угнездилась,и далее на юг,до самого экватора в огне,до тех Столиц из облаков и камня,что рядом с небом и росою.Я основал республику для птицнад заржавевшими в забвеньедоспехами завоевателей под деревом банановым.В траве остался только шлем,в нем насекомые живут, как в черепе пустом,который вечно гложут угрызенья.Я приближаюсь к тайной двери мира,ключ от огня в руках,он вырван у вулкана грозного, как гроб.Я на тебя, как на отца, смотрю, банановое дерево.Ты — фабрика высокая зеленая, ты — дистиллятор тропиков;система свежих труб твоих не устает,фильтруя время, превращатьв большие листья — ночи, дни — в бананыиль в золотые слитки, в сладкие цилиндры,они размешаны с цветами и дождем,они в своей покрышке золотой, пахучейпохожи на пчелу, на шкуру тигра.Мне улыбается маис и говорит сквозь зубына языке воды, на языке росы.Маис учительствует, учит птицсчитать на счетах каждого початка.Я говорю с маисом, с попугаем,известна им история потопа;потоп припоминая, хмурят реки лоб.Река бежит вперед, всегда впереди одевает каждую скалу овечьей завивающейся шерстью.Бежит река до берегов морских, где черепахи,не забывая о своем происхожденье горном и небесном,сквозь все растительное царство, где дрожит и бьется,как барабан, глухое сердце сельвы.О, море нежное, о, Амазонка и твоя семья речная!Пускаю оперенную стрелу, как птицу смерти,в твою высокую звезду, —потом в воде твоей ищу свою сияющую жертву.Земля моя, где обитают племена смиреньяи гордости, луны и солнца,вулкана, озера, луча и злаков!Хранишь ты память об огне первичномв любом плоде, в пере, и в насекомом,и в кактусе, — показывает он цветы и раны, —в быке, сияющем от света светляков в ночи,в бессонных минералах, пьющих свет,и в красном рысаке, что скачет без удил.А засуха лицо и стену морщит,и по всему пшеничному просторупожар, как петушиный бой, а петухи — из золота и крови.Владею от огня ключом.Огонь — природный мирный ключ,замки невидимые открывает он,тот ключ любви и мака,первоначального рубина и граната,космического перца, розы.Ключ нежный, солнечный, он греет руку,протянутую к людям и границ не знающую,к тому, кто шпагою владеет, кто дробит булыжник,кто взвешивает деньги иль цветы,кто скатерть накрывает к моему приходу,к охотнику на тучи и учителю голубок.