Чтение онлайн

Однако невинные дни и кеннедевская политика – вещи несовместимые. После смерти Бобби клан Кеннеди утратил единство. Летом в Хайаннис-Порте отдыхали только Роуз и Этель. Пэт Лоуфорд после развода с Питером бо́льшую часть времени проводила во Франции. Питер жил на Западном побережье, погряз в наркотиках, пьянстве и ударился в вуайеризм. Смиты, чей брак тоже вступил в полосу кризиса, перебрались на Лонг-Айленд. По крайней мере трое из младшего поколения сидели на героине, за компанию со старым другом Джона Лемом Биллингсом. Тедди с семьей так и жил на Скво-Айленде, постоянно изменял Джоан, а она боролась с алкоголизмом. По ряду причин Тедди в 1976 году решил не выдвигать свою кандидатуру на пост президента, вместо этого переизбрался в сенат от Массачусетса.

Центром семьи теперь стали Шрайверы. Юнис, самая правильная и религиозная из всей семьи, привечала своих непутевых племянников, устраивала лагеря для детей с задержкой развития и привозила Роузмэри погостить из интерната. Сарджент Шрайвер, единственный из старшего поколения имевший безукоризненную репутацию, надумал вместо Тедди выдвинуть свою кандидатуру на съезде 1976 года, заявив, что намерен стать «наследником» Джона Кеннеди (только он не учел, что былая слава поблекла).

Джеки честно передала Сардженту 25 тысяч долларов на нужды предвыборной кампании и в июле даже лично посетила съезд демократов в Нью-Йорке, где номинацию все же выиграл Джимми Картер. (Джеки появилась на съезде в сопровождении своего старого друга Хью Фрейзера, жена которого, Антония, в 1975-м ушла от него к Гарольду Пинтеру и который, по слухам, имел виды на Джеки.) Присутствовала там и Ли, в 1974-м расставшаяся с Питером Бирдом; ее сопровождал новый бойфренд, адвокат Питер Туфо. Джеки делала все возможное, чтобы помочь Джоан Кеннеди, ведь остальные члены семьи, кроме разве что Юнис, поставили на ней жирный крест. Именно Юнис, собственно, и убедила Джоан лечиться от алкоголизма.

Джеки всеми силами пыталась вытащить Джоан из ее одинокой депрессии.

«Однажды мне было ужасно плохо, – вспоминала Джоан, – и я позвонила Джеки в Нью-Йорк. В ту пору я жила в Вашингтоне. И она сказала: “Приезжай”. Я оставила Теду на зеркале в ванной записку и первым же рейсом вылетела в Нью-Йорк… Мы провели вместе незабываемую неделю, Джеки отнеслась ко мне замечательно. Я рассказала ей свою историю, а потом она мне – свою. Господи, я и представить себе не могла, что́ ей довелось пережить, ведь до середины семидесятых в прессу не просачивалось ничего об отношениях Джона с другими женщинами. И никто из родных мне ни слова не говорил. А ведь мой муж вел себя точно так же.

Она все мне рассказала. Каково ей было и как это ударило по ее моральному состоянию и самооценке. А потом сказала: “Джоан, к тебе это не имеет никакого касательства. Тедди тебя любит… Он очень тебя любит и предан тебе, но, видимо, не в силах совладать с собой, потому так и получается… Не принимай это близко к сердцу”.

Прошел еще год, я опять позвонила Джеки и поехала к ней. На сей раз она отговорила меня от развода с Тедди. Она была очень лояльна к Тедди, и к семье, и ко мне тоже. Посоветовала мне остаться с мужем, но при этом заняться чем-нибудь, например музыкой, чаще видеться с подругами и вообще жить своей жизнью. Проявить больше независимости. Сестринский совет по выживанию…

В известном смысле Джеки заменила мне старшую сестру, притом что однажды в разговоре призналась: “Я завидую, что у тебя есть подруги. У меня их нет, кроме Рейчел Меллон да женщин, которые годятся мне в матери. Я даже родную сестру недолюбливаю”».

В 1974 году вышла в свет книжка «Особенное лето» (On Spacial Summer), дневник, в котором Ли и Джеки рассказывали о поездке 1951 года в Европу, с рисунками Джеки. Они нашли его на чердаке в доме матери, когда искали старые фотографии и письма для книги воспоминаний, которую задумала, но так и не закончила Ли. Это была хроника давно исвезнувшей сестринской дружбы.

Толчком к прустовскому воспоминанию сестер Бувье о лонг-айлендской жизни послужил внезапный публичный интерес к их тетке и кузине – Большой Эдди Бил и Эдди-младшей, которым летом 1971 года грозило выселение из их ист-хэмптонского дома, кишащего кошками, заскорузлого от грязи и заросшего плющом. Встревоженная газетными заголовками, Джеки, не поддерживавшая связь с Бувье после «семейного» приема в Белом доме в 1961 году, попросила своего верного друга Уильяма ванден Хьювела разобраться в происходящем. «Вместе с Ли Радзивилл я поехал посмотреть дом миссис Бил, – вспоминал он. – Начать с того, что нипочем не догадаешься о существовании дома, так все заросло. В ухоженном Ист-Хэмптоне этот участок являл собой настоящие джунгли. Дом, где было примерно двенадцать-пятнадцать комнат, практически уже и не отремонтируешь… Точь-в-точь как дом мисс Хевишем из “Больших надежд” (Great Expectations). Входишь в гостиную, а там штабель банок с кошачьим кормом, высотой футов десять как минимум; в столовой все опутано паучьими тенетами, и везде и всюду кошки. Крыша практически отсутствовала, кухня пришла в полную негодность. В спальне миссис Бил – мертвая кошка… По возвращении я рассказал об увиденном Джеки и Ари. Ари пошел к телефону, позвонил, запел, подхватив песню Большой Эди, и сказал: “Слушайте, сделайте все, что нужно, я оплачу…”»

Два года спустя Ли поселилась с Питером Бирдом в Монтоке, в доме Энди Уорхола на Лонг-Айленде. Бирд привез с собой киношника Джонаса Микаса, чтобы снять фильм-воспоминание о Лонг-Айленде. Они снимали, как Джеки и Ли плавают, как Джеки и Каролина катаются на водных лыжах, как Джон-младший и Энтони Радзивилл едут на крыше автомобиля. «Мы использовали целый ряд фотографий из детских альбомов, сделанных руками Джеки, и много фоновой музыки. Например, кадр с Черным Джеком Бувье под музыку “Папочка в сердце моем”», – вспоминал Микас.

Лето 1974 года стало водоразделом в извилистых взаимоотношениях Джеки и Ли. Настоящий раскол начался с решения Ли уйти от Стаса и жить с Питером Бирдом, Джеки не одобряла поведение сестры, о чем ей и сказала. Она любила Стаса и их с Ли детей и приняла сторону Стаса. В Монтоке, где Ли с Питером провели лето, к ним часто заглядывал Трумэн Капоте и без конца сетовал на бесцеремонное обращение Джеки с друзьями, что для Ли звучало как музыка. По сообщению Дианы Дюбуа, биографа Ли, Джеки напоминала Трумэну «маленькую девочку, у которой в комнате полно игрушек, как-то раз она играла с красным мячиком, и он закатился под кровать, а девочка даже не заметила и вспомнила о нем только через год-другой, когда случайно выудила из-под кровати и снова стала играть». Джеки, в свою очередь, говорила друзьям, что шокирована сумасбродствами сестры: «Ну зачем ей дюжина комплектов постельного белья от Портхолта?!»

Джеки запретила Ли приезжать на похороны Онассиса, очевидно решив не давать повода журналистам ворошить давний роман сестры и мужа. Ли обиделась и сказала одному из общих друзей: «Джеки получила что хотела – провожает в трауре очередной гроб».

Обида Ли вполне понятна. Она почувствовала, что ей нет места в новой жизни Джеки, что сестра оставила ее и не нуждается в ее утешениях, как в годы своих браков. Ли хваталась то за одно, то за другое, а у Джеки все в жизни шло по плану. Ли вскипела, узнав, что сестра будет работать в Viking, и набросилась на Тома Гинзбурга, когда оказалась рядом с ним на ужине. Отношения обострились, со стороны Ли копилась злость, со стороны Джеки – раздражение и даже антипатия. Лет десять спустя некая подруга-итальянка провела две недели на яхте в круизе вдоль побережья Турции к греческим островам, на борту было всего четыре человека, в том числе Ли, которая без конца рассуждала о сестре – и об Онассисе: «Когда мы добрались до греческих островов, она говорила такие ужасные вещи, что становилось ясно, как она страдала; я прямо-таки испугалась. В самом деле ужасно…» Однажды вечером Ли выложила Сесилу Битону всю свою горечь на Джеки: «Она раздражает меня до такой степени, что я ору: “Слава богу, я порвала с родителями, и с тобой, и со всей прошлой жизнью”!..»

Отношения в семье менялись. Знакомый уклад жизни разрушался, ведь люди старшего поколения один за другим уходили со сцены. 27 июня 1976 года во сне от остановки сердца внезапно скончался Стас Радзивилл. Джеки и Каролина вылетели на похороны, состоявшиеся в часовне, построенной Стасом в память матери неподалеку от Тервилла. Гроб был накрыт фамильным стягом Радзивиллов, взятым на время из одного варшавского музея. Для Джеки смерть Стаса, которого она всегда любила и ценила, стала очередным гвоздем в крышку гроба эры Кеннеди. 20 ноября того же года в возрасте семидесяти девяти лет умер Хьюди Окинклосс. Он был почти совершенно разорен, так как почел для себя делом чести погасить долги своей фирмы. Джанет великодушно помогла ему деньгами из наследства своего отца, Джеймса Т. Ли, с которым в конце концов помирилась. (В завещании Джеймса Ли были упомянуты все его внуки, кроме Джеки и Ли, даже младшие Окинклоссы, которых он обеспечил трастовыми фондами.) Переговоры о продаже Хаммерсмит-Фарм, начатые еще за полтора года до кончины Хьюди, пока не завершились. Были идеи, что государство купит поместье как национальный парк, даже как мемориал Кеннеди, но из этого ничего не вышло. В конечном счете в августе 1977 года Хаммерсмит продали за 825 тысяч долларов группе частных инвесторов, которые сделали его туристической достопримечательностью. Похороны Хьюди состоялись 26 ноября в ньюпортской церкви Святой Троицы, куда, как отметили местные газеты, Джеки и Ли приехали на разных машинах.

Джанет переехала в Касл, очаровательный желтый особняк, кирпичный, крытый гонтом, на территории Хаммерсмита. Ее заботы о Хьюди, который несколько лет страдал эмфиземой, произвели впечатление на всех ее друзей; как рассказывала Мэри Тайлер Мак-Кленахан, «когда он расхворался, она отнеслась к нему с бесконечной заботой, делала все, чтобы облегчить его положение. Разыскала простыни до того мягкие, что ты просто не чувствовал их прикосновения, ухаживала за ним с нежностью и любовью. Один из наших директоров, специалист-пульмонолог, был настолько впечатлен тем уходом, какой она обеспечивала мужу, что пригласил ее выступить на ежегодной встрече Ассоциации пульмонологов в Атланте. После он рассказывал, что подобного спокойного выступления они никогда не слышали и проводили ее овациями, стоя, а ведь она всего лишь просто и естественно сообщила, как ухаживала за больным мужем».

Вдовой Джанет оставалась недолго, 25 ноября 1979 года она вышла за вдовца Бингама Морриса, отошедшего от дел саутхэмптонского банкира, которого знала с детства и чья покойная жена была подружкой невесты на ее свадьбе с Черным Джеком. В августе Джеки летала в Ньюпорт – обедала с матерью и новым отчимом и повидала Хаммерсмит впервые после того, как в 1977 году поместье продали. Дочери пытались отговорить Джанет от замужества, но не смогли, и все родные Джанет, включая Джона-младшего с Каролиной и остальных Окинклоссов, присутствовали на свадьбе, которую Ли описала как «счастливый семейный вечер».

В тот год Ли чуть не опередила мать у алтаря. Женихом должен был стать Ньютон Коуп, владелец престижного сан-франциского отеля Huntington, друг Джека Уорнека. Ли занялась отделкой интерьеров, и офисное помещение ей предоставил Уорнек в своих нью-йоркских мастерских; одним из ее заказов было как раз новое оформление номеров Huntington. Роман Ли с Коупом начался после ее разрыва с Питером Туфо, нью-йоркским адвокатом, а позднее послом в Будапеште. О помолвке с Коупом объявили в конце апреля, а 3 мая предполагалось сыграть в Сан-Франциско свадьбу. Но буквально за два часа до церемонии свадьбу отменили. Вернее, не отменили, а отложили, и жених с невестой все же отправились в свадебное путешествие на Гавайи, как и планировали.

Коуп считал, что за случившимся стоит Джеки. Незадолго до назначенной даты она, чтобы с ним познакомиться, устроила небольшую вечеринку, куда пригласила общих друзей – художника по интерьерам Марка Хэмптона с женой. Коуп не особенно поладил с Джеки. «Мне пришлось туго, она совершенно не в моем вкусе, – рассказывал он. – От этого голоса я бы через неделю взбесился! Этакий детский лепет, вроде как притворный, хотя она, видимо, говорила подобным манером со всеми, но симпатии это не вызывало». Один-единственный раз он видел сестер вместе и вынес впечатление, что Джеки «запугала» Ли: «Запуганность попросту бросалась в глаза. Трудно подобрать слова, но каждый раз, когда она [Джеки] обращалась к Ли, та каменела и выглядела как… сложно объяснить, но что-то там было… она выглядела как маленький ребенок перед строгой матерью…»

Камнем преткновения, вероятно, стало настойчивое желание Джеки, чтобы о ее сумасбродной сестре, вечно сидящей в долгах, кто-то наконец позаботился. «Ли постоянно была на мели, – вспоминал Коуп. – Постоянно всего на шаг впереди от шерифа! Потому и продала прекрасную квартиру на Парк-авеню, что очень жаль, ведь буквально сразу после этого на рынке начался бум. Квартира на двух уровнях, с превосходным местоположением. А она продала ее задешево и после все время снимала жилье… по-моему, она находилась в пиковом положении и, когда мы обручились, опять была на мели».

Джеки поручила своему адвокату, Александеру Форджеру, позвонить Коупу и обсудить брачный договор. Потом эта тема на время заглохла и всплыла только за два часа до свадебной церемонии, когда Ли позвонила из парикмахерской жениху и сказала: «Александер Форджер только что сообщил, что ты до сих пор не подписал бумаги. Почему ты не подписал? Почему не согласился на пятнадцать тысяч в месяц?» Коуп заподозрил неладное: Ли говорит от своего имени или от имени Джеки или это их общая уловка? «Я, черт побери, вообще ничего делать не стану», – сказал он Ли. «Разговор вообще неприятный, тем более в день свадьбы, – вспоминал Коуп. – А она сказала: “Все же как ты намерен поступить?” И я предложил: “Может, отложим до осени, как следует обсудим все с родственниками? Разберемся и все уладим”. Она сказала: “Поздновато”. – “Ладно, беру это на себя”, – ответил я. Позвонил судье, позвонил остальным нужным людям и отложил это дело. Потом позвонил ей и сказал: “Я все сделал”. А она воскликнула: “Ты замечательный! Значит, подпишем осенью, когда утрясем все с родней и детьми…”»

Они так и не поженились, а их дружба пошатнулась после мстительных откровений Трумэна Капоте о Ли, с которыми он выступил 5 июня 1979 года в прямом эфире телешоу Стэнли Сигела. Капоте рассердили комментарии, какими Ли поделилась с Лиз Смит по поводу своего отказа выступить свидетельницей в его долгоиграющем споре с Гором Видалом: «Я устала от Трумэна, который все время ради славы примазывается ко мне. Но мне-то что за дело до их разборок? Оба они всего-навсего пара гомиков». Трумэн процитировал давние недружелюбные высказывания Ли: она говорила, что и Питер Туфо, и Ньютон Коуп – жаждущие славы пустышки, использующие ее протекцию. Кроме того, Капоте публично заявил, что Ли очень завидует Джеки. Эмоциональные вспышки у нее, по словам Капоте, скорее всего связаны с алкоголем, но Коуп никогда не видел ее пьяной. Тем не менее их дружба выжила, и в 1981 году, когда они виделись в последний раз, Ли сказала Коупу: «Я хочу извиниться за все те гадости, которые говорила. Я была совершенно не права».

Джеки оставалась для Ли старшей сестрой и теперь, став мультимиллионершей, приобрела еще большее влияние. Джеки не отреклась от ответственности за сестру, помогала ей финансово, но эмоциональная гармония ушла безвозвратно. Успехи в жизни Джеки были для Ли укором. Вдобавок усилилась напряженность в отношениях Ли с дочерью Кристиной. Коуп вспоминал: «Ли была очень строгой со своими детьми. Энтони не обращал внимания, а вот Кристина бунтовала. После очередной ссоры убегала к тете Джеки и подолгу жила у нее, что вызывало отчуждение между сестрами».

21 октября 1979 года после десяти с лишним лет дорогостоящих изменений в местоположении и планировке состоялось официальное открытие Библиотеки Кеннеди. Архитектор Пэй вспоминал: «Проект высосал из меня все соки, и в конце концов Джеки уступила раньше меня… переговоры с Гарвардским университетом получились очень сложные». Гарвард был заинтересован в размещении у себя Школы государственного управления, но не Библиотеки.

«Гарвард всегда одерживает верх, вот и получил Школу государственного управления и избавился от… Библиотеки Кеннеди… – рассказывал Пэй. – Я был очень недоволен таким исходом, поскольку твердо рассчитывал разместить Библиотеку на Гарвард-сквер, как хотел сам президент Кеннеди… Нам предлагали много других мест, и я потратил бог знает сколько лет на их осмотр – один раз даже был в Спрингфилде, Массачусетс… И мы, архитекторы, просто измучились, привязывая дизайн к каждому из этих мест. Фонд Библиотеки Кеннеди исчерпал финансовые ресурсы в 1964–1979-м, эти годы обошлись им особенно дорого… Так что, когда нам предложили Дорчестер, мы все облегченно вздохнули. С таким местоположением никто не спорил. Ведь с этого мы начинали. Джон был сенатором от Дорчестера, который и стал краеугольным камнем его карьеры…

К тому времени денег почти не осталось. Изначально у нас было 27 млн, а осталась, вероятно, треть, явно недостаточно на Библиотеку, о сборе средств не было и речи, слава Кеннеди поблекла, вьетнамская война началась и кончилась, удары следовали один за другим – убийство Бобби, второе замужество Джеки, потом Чаппакуидик… Семья дала немного денег, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Огромное разочарование. Когда наконец приняли решение и мы могли приступить, фактически мало что можно было сделать. Мы старались максимально использовать местоположение… Здорово потрудились, с помощью Джеки, чтобы поставить здание на самом кончике [мыса Коламбус-пойнт]».

Библиотека, сверкающая стеклянная башня, расположилась несколько на отшибе, прямо у воды, обдуваемая всеми ветрами, как наверняка хотел бы Джон Кеннеди. По иронии судьбы, Гарвард отверг Библиотеку Кеннеди, как некогда отверг старого Джо и чуть было не отверг Джона. И теперь библиотека стоит как раз на территории, где искони жили ирландские иммигранты. Первым библиотекарем стал Дэйв Пауэрс, хранивший в этих стенах секреты Кеннеди, как в свое время хранил секреты его личной жизни.

На церемонии открытия выступили младшие Кеннеди: Каролина произнесла речь, Джон-младший прочел стихотворение Стивена Спендера «Я постоянно думаю о тех поистине великих», а сын Бобби, Джозеф Кеннеди-второй, как он сам себя с гордостью именовал, тоже произнес речь – «Незавершенное дело Роберта Кеннеди». Это было прямо-таки обвинение по адресу злополучного президента Картера, с которым Тедди Кеннеди вскоре предстояло соперничать на съезде демократов в номинации на президентский пост; Тедди вызвал раздражение Джеки, когда норовил ее поцеловать («будто обладатель droit de seigneur», как она пожаловалась Артуру Шлезингеру). Со стороны политически настроенных наследников Бобби чувствовалась досада, что Каролина и Джон, дети их дяди Джека, присвоили себе первенство и что фильм о Джеке продолжался целых сорок минут, а фильм о Бобби – только десять. Взволнованная речь Джо-младшего о нравственной смелости подняла их на ноги, они зааплодировали; как впоследствии выразился один из наблюдателей, «в этой семье Роберт, а не Джек – давний и будущий Кеннеди». И само мероприятие, и его дата должны были показать миру, что осенью 1979 года Кеннеди снова перешли в наступление. В ноябре, через две недели после открытия библиотеки, Тедди объявил в Бостоне, что выставляет свою кандидатуру.

Но времена изменились, и наступление тоже было другим. Хотя опросы общественного мнения 1980 года, показавшие явную несостоятельность Картера, заставили демократов убедить Тедди участвовать в президентской гонке, старые кеннедевские кадры вроде Теда Соренсена и Ричарда Гудвина выступили против этого. «Когда он начал кампанию, я действовал больше на периферии, – вспоминал Тед Соренсен. – Но активно участвовал в дискуссии о том, стоит ли ему в это ввязываться, фактически я был против… Однако Джеки, как вы говорите, была «неохотно за», и вы безусловно правы… Конечно, Чаппакуидик оставался нерешенной проблемой, бросавшей тень на кампанию, к тому же я чувствовал, что соперничать с действующим президентом-демократом не лучший его ход, а другого не будет».

«Я участвовал в кампании, но она была безнадежна – безнадежна, неудачно организована, неправильно понята, – говорил Ричард Гудвин. – Поначалу я был с Тедди, жил в его доме, когда он готовился к кампании, но она изначально была обречена… Тедди с первого дня оказался в неприятностях, тем все и кончилось». К концу Тедди проигрывал одни первичные выборы за другими и, за редкими исключениями, подвергался унижениям в прессе и на телевидении. Его речь в Джорджтаунском университете и воодушевленный спич на августовском съезде демократов, когда номинацию выиграл президент Картер, стали, конечно, выдающимися ораторскими достижениями и оказали либералам-демократам существенную поддержку. Но президентство, которое Кеннеди считали чуть ли не своим законным правом, окончательно ушло из рук поколения Джека и Бобби.

Джеки исполнила свою роль как яркий символ прав Кеннеди считаться в Америке королевской семьей. Когда должны были объявить результаты опроса по кандидатуре Тедди, она неловко стояла на подмостках, меж тем как остальные Кеннеди один за другим выходили вперед, словно в конце водевиля. Она и дети практически оставались в стороне от кампании, в которой участвовали другие женщины и дети клана, пока Тедди не добрался до Нью-Йорка накануне катастрофы в марте 1980-го. Опросы общественного мнения предсказывали ему в Нью-Йорке сокрушительное поражение, хотя до сих пор Нью-Йорк наравне с Массачусетсом считался «своим». У себя дома Джеки собрала военный совет из старых помощников Кеннеди, чтобы обсудить способы убедить Тедди отозвать свою кандидатуру и избежать нового унижения. Его спас счастливый случай. Представитель Картера в ООН оскорбил еврейскую общину, осудив политику Израиля по строительству поселений и опротестовав суверенитет Израиля над Иерусалимом. В результате инфляция и процентные ставки поползли вверх, а биржевая стоимость акций – вниз, что усилило недовольство Картером, и лагерь Кеннеди не преминул этим воспользоваться. Джеки появилась в испанском Гарлеме и на большом митинге американских греков в Куинсе, где ее встретили восторженно, и Тедди выиграл первичные выборы в Нью-Йорке. 21 июня Кеннеди отметили девяностолетие Роуз, устроив грандиозный благотворительный вечер и парады в Бостоне. Но это не помогло. Тедди, конечно, ценой огромных политических и финансовых усилий выиграл несколько битв, но проиграл войну. «Несколько часов назад кампания для меня подошла к концу, – подытожил он. – Но всем, кому это не безразлично, хочу сказать, что работа продолжается, надежда жива и мечта никогда не умрет…»

Однако Джеки не хотела этой мечты ни для себя, ни для своих детей. Не хотела видеть, как дети сгибаются под тяжестью мечты Кеннеди, этого страшного «наследия». Чуткий инстинкт самосохранения и способность двигаться вперед и вверх защитили Джеки, а главное, ее детей от тех потрясений, что еще ожидали семью Кеннеди.