Чтение онлайн

Что ж, мне требовалось хоть какое-то доброе воспоминание о детстве, и я его получила. Вспомнила, как Арма рисовала чуть подкрашенным клейстером цифры в самых различных уголках дома, а я, ещё совсем маленькая, носилась, отыскивая их по порядку… Пожалуй, можно было сказать, что именно тогда — ещё до того, как мать окончательно закрылась от внешнего мира в своём пороке, до того, как гойдел Лихаэр перешёл грань дозволенного в обращении с маленькой, зависимой от него девочкой — я действительно частенько бывала относительно счастлива.

Гойда Арма, хоть и подрастеряла здоровье — мне повезло, что Микэла, так звали невестку, встретила её у самых ворот, а иначе ушла бы отсюда прежде, чем медлительная старушка добралась бы до дома вообще и второго этажа в частности. Она охала и ахала, но задавала куда меньше вопросов, чем я опасалась, и наш короткий и малоинформативный разговор не разворошил никаких ям в моей душе: Арма меня не упрекала. Ни за отсутствие на похоронах, ни вообще за мою грешную жизнь. Ничего особо нового рассказать она не могла: год за годом состояние матери ухудшалось, медленно и неуклонно, и в её смерти, связанной с сердечной хворью, не было ничего настораживающего.

— Пора мне, гойда Арма, — наконец не без сожаления сказала я. — Надо… возвращаться.

— Ох, девочка, а я о главном-то и забыла! — вдруг подскочила служанка. — Голова моя дырявая, сейчас упустила бы тебя, так потом вовек бы себе не простила! Вария-то о тебе не забывала, хоть ты и иначе считаешь.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, а сама подумала: не забывала, разумеется. Деньги-то она от меня получала…

— Видишь ли… — Арма понизила голос и даже оглянулась, словно ожидая каких-то неведомых подслушивающих врагов, спрятавшихся то ли в платяном шкафу. то ли под кроватью. — Хозяин-то, гойдел Лихаэр, жадный дюже, деньгами особо её не баловал. Так что она тебе подарок передала через меня, украдкой. Тайком, попросила у себя припрятать, ещё года два назад. Наверное, чего-то такого она и ожидала — что ты приедешь, а её уже не станет, — пожилая гойда всхлипнула. — Но я в дом-то свой не потащила, у меня там хранить негде, да и ты знаешь, сколько у меня всякой прохиндеистой родни! Проходной двор да и только, никак ещё украдут… Так что я тут спрятала, отчим-то твой, лиходей настоящий, много чего продал, а твою комнату не трогал, боялся, видать, того знатного лорда, с кем ты тогда уехала… Ох, и проклинала я его тогда! Лорд твой хоть тебя не обижает, а? Грех какой, ну да что уж теперь.

Говоря всё это, старушка проковыляла к моей кровати и стала аккуратно снимать и складывать стопочкой постельное бельё, а потом самозабвенно копаться в матрасе, точнее, под ним.

— Не обижает, — чуть помедлив, сказала я. Действительно, пожилой женщине совершенно незачем знать, что «знатного лорда» давно уже нет в живых. — Всё нормально, Арма. У меня всё в порядке.

— Вот и хорошо, — она поднялась, торжествующе помахав в воздухе небольшим мешочком. — Теперь и мне помирать не страшно, выполнила Вариин-то наказ, дай ей Изначальный покой… Сильно она твоего отца-то любила, да видишь, как жизнь сложилась. Не к добру такая любовь, не дар это Творца — наказание уж скорее.

— Не надо помирать, рано ещё, — я протянула руку и взяла маленький свёрток. — Что это, Арма?

— Откуда ж мне знать?! Я не смотрела, хозяйка не зря мне доверяла!

Я стала осторожно разворачивать ткань и едва сдержала изумлённый вздох: на тонкой, словно бы истлевшей чёрной материи сверкнула зеленью овального камня изысканная серебряная подвеска. Чернёное серебро, красивая, но строгая, можно даже сказать, мужская вещь. На руке она казалась особенно тяжёлой и неестественно холодной. Огранённый камень глубокого цвета сочной зелени казался таким… настоящим, хотя в камнях я разбиралась плохо и кроме изумрудов вряд ли бы назвала какой-нибудь зелёный камень, да я даже в купленных мне лордом Соделем драгоценностях не могла бы с уверенностью назвать камни! Но откуда у матери могла взяться настолько дорогая вещь? Не могла же она купить её на посланные мною деньги? Хотя… Я повертела подвеску в руках, камень, словно изысканный холёный плод, обвивали ажурные серебряные побеги. Вещица не казалась новой, напротив — наблюдались небольшие потёртости с краёв, явно оставленные временем. А когда я перевернула подвеску, то увидела на оборотной стороне какие-то буквы.

— Р… и… м… и… — последняя буква как раз приходилась на такую вот потёртость, но и так было понятна. — Арма, откуда это взялось? Мать сделала гравировку с моим именем? Но зачем?!

— Я-то не знаю, — пожилая женщина грузно поднялась с кровати. — Понятия не имела, что у неё есть что-то такое, Рими. Но одно несомненно — она думала о тебе, вспоминала. Хотела сохранить, передать тебе хоть что-то. Могла и заказать у кого-то, чем Чорай не шутит.

Могла-то могла, но и буквы казались мне давними, а не двухлетней давности и даже не пятилетней. Не рискнув отчего-то надевать подвеску на шею, я снова завернула её в тряпку и сунула в карман. Арма обняла меня напоследок — мне так хотелось задержаться в этом мгновении, ещё погреться в её руках, но я, конечно, не стала её удерживать.

«Ещё пара минут», — сказала я самой себе и подошла к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ещё пара минут — и всё. Впереди замок Бэкхеймов, до завершения солнечной фазы остаётся всего-ничего — меньше двух недель. А ведь мне даже некому будет передать появившуюся у меня драгоценность. Может быть, Лиоке? Пусть продаст, а на вырученные деньги её сестра, та, что работает в одном из столичных борделей, возьмёт себе отпуск и проведёт побольше времени со своим ребёнком.

Чья-то рука легла мне на плечо, и я в первую секунду даже обрадовалась — Арма вернулась. А потом почувствовала тяжёлый и резкий запах алкогольных паров, и гораздо более сильные, чем у старушки, руки стиснули меня и развернули к себе, как какую-то вешалку. Гойдел Лихаэр, мой отчим, расплывшийся и располневший, но, безусловно, узнаваемый, смотрел на меня пьяными вишнёвыми глазами с тем самым выражением, которое до судорог пугало маленькую Римию девяти-восьмилетней давности, той поры, когда она ещё не убедила себя, что ей всё равно.

— Явилась, перепёлочка моя… А я скуча-ал, — хрипло сказал гойдел и вдруг дёрнул меня на себя, обнимая так же порывисто, как и гойда Арма. Вот только его ладони лихорадочно и торопливо елозили по моему телу, задирая платье, а я словно окаменела, не в силах пошевелиться или сказать хотя бы что-то.

Сказать, что я не хочу.

Не знаю, сколько я так стояла, не шевелясь, ощущая навалившегося на меня мужчину остро — и одновременно словно сквозь пелену душного обессиливающего равнодушия. Гойдел Лихаэр был пьян, очевидно, не первый день, иначе вряд ли бы он потерял контроль над собой — в здравом уме он вряд ли позволил бы себе покуситься на движимое законное имущество лордов Бэкхеймов. Сдерживался же он столько лет ради своей наживы.

Впрочем, на самом деле этот человек мало напоминал моего отчима, порочного и распущенного, безусловно, но, с другой стороны, расчётливого и хладнокровного. Сейчас передо мной стояло опустившееся существо с мутными тёмными глазами, всё ещё сильным, даже мощным телом, но, казалось совершенно оторванное от реальности.

— Перепёлочка моя… Красавица, — прохрипел куда-то мне в шею отчим мягкими мокрыми губами. Это было ещё противнее, чем с лордом Мизертом, гойдел Лихаэр мне даже страха не внушал, одно бесконечное парализующее отвращение.

Мысль о лорде Мизерте неожиданно встряхнула меня, словно заставив вспомнить, кто я такая. Как минимум, человек, который уже один раз набрался смелости поспорить с собственной участью. Чего я жду сейчас? Что это пьяное животное изнасилует меня прямо здесь и сейчас? Что кто-то опять поможет мне, тот же лорд Авертер? А если не поможет? Не успеет? А если, как водится, решит, что я сама виновата?

Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха — первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник — и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул — и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

— Эй… — гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее — кисть моментально жалобно заныла.