Чтение онлайн

Вкусы Шеридана и его жены редко совпадали. В одном только они сошлись — в любви к общему сыну Шарлю и к сыну Шеридана Тому. Тем не менее жена Шеридана всегда восхищалась своим мужем. «О талантах своего мужа, — писала она однажды, — я говорить ничего не буду; но что он превосходнейший и честнейший человек во всей Англии, это я скажу!»

Шеридан изобретал для своей жены курьезнейшие ласковые имена. Свои письма к ней он также оканчивал курьезными замечаниями, например: «Да благословит Бог твой низкий лоб», «Да благословит Бог ямочки на твоих локтях», «Будь благословенна с ног до головы». Глаза ее, которыми он больше всего восхищался, он называл зелеными. Однажды он сравнил их с «блестящими смарагдами», в другой раз с «зелеными жемчужинами». Во время отсутствия он просил посылать ему ежедневно письма, а когда однажды письма не получил, он писал ей: «Великий Боже! Сегодня ни одной строки от тебя! Если бы мне голос с неба сказал, что земное существо будет со мной так обращаться, я никогда не поверил бы!»

На одно такое письмо жена ему раз ответила, что ей не о чем было писать, но прибавила: «Прошу тебя, дорогой Шеридан, написать мне, так как твои письма дороже мне всего… О, Шеридан, если бы ты здесь был, то твоя Гекка считала бы себя совсем счастливой… Насколько ты лучше всего на свете и как я тебя люблю! Я хочу ненавидеть все, что ты ненавидишь, и любить все, что ты любишь!»

Второй брак повлиял оздоравливающим образом на Шеридана. Он помолодел. И тем не менее «Гекке» приходилось переживать такие же неприятные минуты, как и ее предшественнице: муж ее был всегда в затруднительных денежных обстоятельствах и прибегал ко всяким искусным приемам, чтобы выйти из них. Как ни легкомыслен был он со своими собственными долгами, его занимала мысль о том, чтобы Том, сын от первого брака, женился на богатой девушке и тем оградил себя от грустного существования. Том, однако, предпочел бедную девушку. Истощив все свои аргументы, Шеридан заявил сыну, что если он действительно женится на этой бедной девушке, то лишит его наследства, то есть, по английским законам, завещает ему только один шиллинг.

— Но, папа, — отвечал со смехом сын, — ведь тебе нужно прежде занять его!

Чтобы познакомиться с первой любовью Людвига Бёрне, этого мужественнейшего и благороднейшего представителя молодой Германии первой четверти XIX столетия, нам нужно было бы подробно остановиться на литературно-философских кружках Берлина, являвшихся в то время средоточием умственной и политической жизни Германии. Во главе этих кружков стояли просвещенные еврейки, такие как Рахиль фон Фарнгаген, с которой мы познакомились выше, в главе о Гейне, или как Генриетта Герц. Кружок Рахили выбрал главным предметом культ Гёте и довел его до такой степени, когда непонятно, где кончается восторг и начинается безумство. Каждая фраза, каждое слово великого олимпийца признавались откровением. Гёте был вне спора. Даже явно слабые его вещи превозносились до небес.

Этого одностороннего увлечения был чужд кружок Генриетты Герц, красивой, талантливой дочери еврейского врача де Лемоса, подруги Шлейермахера, который после смерти ее мужа, Марка Герца, и строго религиозной матери обратил ее в христианство, сам же преподав ей начала христианской религии. В ее салоне собирались сливки тогдашней духовной аристократии: Гумбольдты, Шлетели и другие. Бывал там и Берне. Он попал в ее салон почти тотчас же по приезде в Берлин из своего Франкфурта, родного города многих германских знаменитостей; и хотя Генриетте было в то время уже 38 лет, он воспылал к ней сильной страстью, на которую только способен мужчина его возраста. «Я не весел и не печален, — писал он вскоре после того, как встретился с предметом своей страсти, — мое сердце бьется медленными сильными ударами». Через месяц чувство его уже выразилось определеннее: «Я чувствую, что горю и все мое существо изменилось… Когда она читала „Ифигению“, я с трудом удерживал слезы. Я не слушал слов, я замечал только ее выражение. Бог мой, зачем люди стыдятся плакать?» Долго крепился молодой писатель, в душе которого не начинали еще пробуждаться бурные громы будущего, и наконец, не выдержав, признался ей в любви. «Ваша красота, ваша любезность, ваше дружеское ко мне участие давно уже зажгли в моей груди страсть, которая сделает меня счастливым или несчастным, которая будет для меня пагубна или благодатна, смотря по тому, как вы захотите или как судьба это решит. Ваша любовь к людям служит мне залогом того, что вы не станете сердиться, ваше доброе сердце заставляет меня надеяться, что вы будете терпеть меня, но во мне нет никаких достоинств, и это отнимает у меня всякую надежду».

Конечно, Генриетта отнеслась к любви пылкого юнца так, как сделала бы всякая разумная женщина на ее месте. Но зато она тотчас же заметила, что из этого неукрощенного житейской дисциплиной юноши выйдет знаменитый писатель, и всячески старалась содействовать этому. Берне до конца дней своих сохранил о ней самое светлое воспоминание, переписывался с ней, пользовался ее советами. Когда почти через двадцать лет после отъезда из Берлина ему пришлось вернуться в этот город, первый визит был им сделан предмету первой страсти, которой, к слову сказать, в то время было уже 64 года…

Не так началась и не так кончилась другая любовь Берне, сильная, могучая, несокрушимая по своему существу, благодетельная по своим последствиям, — любовь к г-же Воль. В своей обширной оценке литературной деятельности и жизни германского публициста Е. Утин высказывает по поводу этой любви странную мысль. «Какого рода были отношения между Берне и г-жой Воль, — пишет он, — до этого, собственно говоря, никому нет никакого дела. Людям мало того, что они считают своим неотъемлемым правом проникать в частную жизнь писателя, нет, им нужно еще докапываться до самого дна, до самых сокровенных тайн, тайн, ни для кого не интересных и принадлежащих исключительно одному человеку. По какому праву люди так бесцеремонно обращаются с сердечной внутренней жизнью человека, этого никогда никому не понять. Жил ли Берне с г-жой Воль, или не жил он с ней, это, по крайней мере мне так кажется, должно быть совершенно безразлично для всех и не имеет никакого значения ни для знакомства с литературной деятельностью Берне, ни для знакомства даже с его частной жизнью». Это то же, как если бы сказать: совершенно безразлично, воспользовался ли преступник похищенными у убитой им жертвы драгоценностями или не воспользовался. Конечно, убийство остается и в том, и в другом случае, но какая разница в характере их! Раскольников убил старуху, но не воспользовался захваченными вещами, которыми мог воспользоваться, потому что они были у него, и убил заправский злодей, для которого лом и топор — кормильцы. Дело именно в том, что пользование любовью, как конечная грань влечения, основанного на родстве душ или тождестве характеров, есть тот пункт, при отсутствии которого не было бы и самого стремления. Пуля летит к цели, к которой она направлена, и только в этом случае мы следим за ее полетом и удивляемся меткости стрелка в случае удачи. Выстрелы в воздух, без всякой цели, не обратят на себя ничьего внимания, за исключением, может быть, городового. То же нужно сказать и об отношениях писателей, мыслителей, художников и других носителей культурных начал цивилизованного общества к женщинам. Обладание любимым предметом являлось для них всегда не только физиологической потребностью, но и импульсом к творчеству. Вспомним великолепный пример Абеляра и Элоизы, с отношениями которых мы познакомимся ниже: они сделались совершенно другими людьми, когда перестали существовать друг для друга как мужчина и женщина…

В Германии, где благодаря примерам Гёте, Шиллера и других корифеев отечественной письменности, отлично понимали, что значит для вопроса о литературном влиянии женщины вопрос об истинном характере ее отношений к литератору, любовь Берне и г-жи Воль подняла целую бурю. Сам Гейне не устоял и разоблачил многие тайны, не пощадив даже чести женщины, бывшей еще в живых.

Не будь истинной любви между ними, не было бы многих произведений Берне, не было бы, может быть, его главного произведения — «Писем из Парижа», писанных г-же Воль. Она вышла замуж за человека, который не понимал ее и вообще не подходил к ее высшей натуре, вследствие чего она покинула его в очень скором времени. Тем с большим увлечением отдалась она молодому, пылкому, благородному борцу за свободу, который мог ее вывести на широкую арену жизни и для которого она сама могла быть помощницей, сподвижницей, товарищем. У тин признается, что г-жа Воль была для Берне «литературным судьей», ни одна строчка не выходила в свет без того, чтобы он сначала не прочел ее своему другу, а Она была взыскательна и строга и всегда требовала, вероятно предполагая, что его переписка со временем должна сделаться известной, чтобы даже его письма были «хорошо написаны и интересны». Она постоянно принуждала его работать, писать, бранила, когда он ленился, не давала ему покоя, пока он не кончит какой-нибудь начатой статьи. Нужно ли прибавлять, что ничего этого не могло бы быть, если бы между Берне и г-жой Воль существовали платонические отношения, и не свидетельствуют ли одни уже эти факты, как важно для истории литературной деятельности того или другого выдающегося писателя знать, пел ли он своей возлюбленной песни, полные страсти и огня, или, по выражению Гёте, он пел, «как птица меж ветвей, вольна и солнцу рада»?

Отметим для полноты, что Берне и г-жа Воль не стали мужем и женой, хотя были свободны и могли освятить свои отношения. В то время как страсть их достигла апогея, он был уже христианином, она же продолжала быть еврейкой. Брак был невозможен.

«Женская душа, как и женское тело, всегда в корсете», — сказал однажды Жан Поль. К этому нужно только прибавить, что корсет, затягивавший души женщин, с которыми приходилось встречаться этому немецкому писателю, далеко не отличался твердостью и упругостью, присущими настоящим корсетам.

После долгого и бурного плавания по морю жизни Жан Поль Рихтер вошел в тихую гавань семейного счастья. Ему было в то время 38 лет. Каролина Мейер, дочь одного прусского офицера, была миловидной девушкой, отличавшейся всеми добродетелями истинной немки. Чистая сердцем, она любила свою семью и жила, полная прекрасных и возвышенных идеалов. Жан Полю были знакомы женщины, умевшие одеваться с большим вкусом, женщины, беседа которых отличалась большим умом, которые и внешне не уступали многим красавицам, но ни одна из них не удовлетворяла знаменитого писателя. Каролина оказалась девушкой, в которой воплотился его идеал. Она, по его словам, «была проникнута той несказанной любовью ко всем существам в мире, которой я до сих пор не находил в женщинах, обладавших чистотой и совершенством алмаза». Девушка эта сразу привязалась к Жан Полю. Любовь ее граничила с поклонением. Через несколько месяцев после свадьбы она писала отцу: «Жан Поль — самый чистый, самый святой и богоподобный человек в мире. Если бы другие могли заглянуть внутрь его так, как я, с каким тогда еще большим уважением стали бы относиться к нему!»

В свою очередь и Рихтер писал своему другу Атто: «С тех пор как мы поженились, моя любовь к Каролине сделалась еще более романтической, еще более глубокой и бесконечной, чем прежде. Вряд ли можешь себе представить, в каком я был волнении, когда мамка подала мне „мою вторую любовь“, утопающую в кружевах. Большие голубые глаза, красивый высокий лоб, губки, предназначенные для поцелуев, меня привели в восхищение! Бог присутствует недалеко при рождении всякого ребенка!» Когда Каролина праздновала в доме мужа первый день своего рождения, Жан Поль Рихтер писал ей: «Я хочу быть для тебя отцом и матерью. Ты должна быть счастливейшим существом в мире, дабы и я мог быть счастливым!»

Знаменитый декламатор Александр Стракош мог с полным правом повторить классическую фразу: «Боже, храни меня от друзей, а с врагами я сам справлюсь!» — когда Густав Фрейтаг похитил у него жену. Курьезнее всего тут было то, что известный писатель уже был стариком в то время, когда согрешил против десятой заповеди, запрещающей зариться на чужую жену.

По словам венского фельетониста Сигизмунда Шлезингера, дело произошло следующим образом. Анна Стракош была пикантная женщина, обладавшая к тому же недюжинным умом. В Вибладене, где Стракош выступал в качестве учителя декламации, она познакомилась с Фрейтагом, который вскоре сделался другом ее дома. В короткое время писатель и декламатор стали близкими друзьями, до того близкими, что, когда Стракош предпринял артистическое турне по Америке, Фрейтаг поместил в американских газетах открытое письмо, в котором расхваливал искусство своего друга в самых восторженных выражениях. И в письмах к Стракошу знаменитый писатель не скупился на восторженные выражения, уверяя его в искренней дружбе и привязанности. Конечно, во всем этом не было чего-либо предосудительного. Фрейтаг действительно был другом Стракоша. Но «рука судьбы», как поется в «Прекрасной Елене», все изменила. Фрейтаг, который никогда не хотел быть в Австрии и которого Лаубе напрасно умолял приехать хотя бы на короткое время в Вену(чтобы посмотреть какую-нибудь из своих пьес на сцене, появился вдруг в Бреславле, где и поселился в доме Стракоша. Недоставало только последнего шага — чтобы жена Стракоша сделалась женою Фрейтага. Это вскоре и произошло. Стракош не негодовал. Он добровольно, без борьбы уступил сопернику женщину, бывшую много лет его подругой, и даже после разлуки сохранил о ней самое хорошее воспоминание. Несколько всего лет прожил с Анной Стракош знаменитый писатель и умер. Он был стар, и любовь к молодой женщине блеснула только прощальной улыбкой на его закат печальный.