Чтение онлайн

Девять лет был в отсутствии знаменитый полководец. За это время произошла большая перемена с Катериною Пакенгем. Она заболела оспой, которая не только обезобразила ее, но едва не свела в могилу. Только молодые силы и спасли ее. Когда Веллингтон вернулся, благородная девушка хотела освободить его от данного ей слова, но он не решился воспользоваться ее благородством и женился на ней. Королева Шарлотта, которой Катерина была представлена при дворе, была в восхищении от твердости воли, которую она обнаружила, ожидая жениха столько лет, и приняла ее восторженно.

— Мне очень приятно, — сказала она, — приветствовать вас при моем дворе, как образец энергии. Если кто-нибудь в мире заслужил быть счастливым, то это, конечно, вы. Правда ли, говорят, что вам удалось за все девять лет отсутствия вашего жениха не написать ему ни одного письма?

— Правда, ваше величество.

— А думать вы о нем думали?

— Всегда, ваше величество.

Около девяти лет спустя английская писательница Мария Эджеворт бывшая в очень хороших отношениях с Лангфордом, писала одной родственнице: «Как счастливо чувствует себя, вероятно, леди Веллингтон после блестящей победы ее мужа! Читали ли вы в газетах, что она стремглав бросилась навстречу лорду Бери, чтобы узнать от него первые сведения о своем муже еще до того, как он выйдет из экипажа?».

Однако, герцог не мог себя считать таким же счастливым, как его жена. Он брюзжал и часто говаривал: «Жизнь не стоит того, чтобы жить». Причина этого отчасти врожденный пессимизм, отчасти то обстоятельство, что он все свои силы и помыслы он посвятил служению отечеству. Он не мог быть чувствительным к радостям тихой семейной жизни. Кроме того, супруги не сходились также во взглядах, вкусах и привычках. Раздражительность и добродушие как-то уживались в душе Веллингтона. Родственники сравнивала вспышки его гнева с паровым клапаном. После каждой такой вспышки он тотчас старался удвоенной любезностью загладить свою вину. Однажды он послал своего второго сына, лорда Чарльза Уолслея, на остров Мальту с важным поручением по службе. Когда сын вернулся потом в Лондон на неделю позже, чем ожидал его герцог, суровый воин, думая, что неделя эта была проведена в кутежах в веселом города Париже, наказал его тем, что не обменялся с ним ни единым словом в течение нескольких дней. Случайно, однако, Веллингтон узнал, что Чарльз был задержан карантином в Марселе. И вот на третий день он подошел к нему и, нежно прижав к груди, дружески спросил:

— Чарльз, хотелось бы тебе поохотиться этой зимой?

— С удовольствием! Но у меня нет лошади.

— Я послал твоему банкиру тысячу фунтов. На лошадь хватит.

Такие сцены часто происходили в доме герцога. Из любви к мужу жена покорно переносила его раздражительность. Виделись они, впрочем, не часто, так как Веллингтону по целым годам приходилось быть в других местах по обязанностям службы.

Георг Вашингтон еще с четырнадцати лет начал ухаживать за хорошенькими женщинами. Тогда же он влюбился в некую Мэри Блэнд, которую называл своею «красавицей низменных мест». Предметом его второй любви была Сара Кэрей, с которою произошла в одно прекрасное время следующая любопытная история. Однажды, когда Вильямсбург был на военном положении, она засиделась у подруг, живших за городом, и спохватилась только тогда, когда было уже темно. Вместе с негритянкой-горничной она побежала домой, но была остановлена караулом, который потребовал пароль. Сара сердито затопала ногами и крикнула: «Я — Сара Кэрей!». Караульные, не говоря ни слова, дали дрожащим девушкам пройти. Оказалось, что галантный Вашингтон, будучи дежурным офицером, дал в качестве пароля имя своей возлюбленной. Вскоре после того он ей сделал предложение, но получил отказ, что надолго отбило у него охоту к дальнейшим любовным приключениям.

Спустя некоторое время он познакомился у друзей, к которым заглянул на обед проездом, везя официальные депеши, с молодой вдовой Кэстис. Эта красивая и интеллигентная женщина до того сумела опутать его своими сетями, что он забыл о деле, которое ему было поручено. Прошло много часов, наступил вечер, а Вашингтон и не думал даже ехать. На следующий день утром он пустился в путь, но все-таки остановился у дома женщины, завладевшей всем его существом, чтобы наскоро с нею помолвиться. Через несколько месяцев состоялась свадьба.

Осталось единственное письмо, относящееся к тому времени, когда он был женихом. Вот оно: «Мы держим путь на Огио. Один курьер отправится тотчас в Вильямсбург, и я пользуюсь случаем, чтобы написать тебе несколько строк, тебе, жизнь которой отныне нераздельна с моею жизнью. С той счастливой минуты, когда мы взаимно поклялись в любви, мысли мои постоянно устремляются к тебе, как ко второму моему „я“. Да защитить нас обоих всемогущее Провидение — это ежедневная молитва твоего вечно преданного и любящего тебя друга».

Великий генерал быль нежным супругом и хорошим отцом для детей своей жены от первого брака. Когда он умер, портрет его жены был найден у него на груди, где он носил его целых 40 лет. Ни одна тень не омрачила этого счастливого брака, а когда он умер, жена Вашингтона только сказала:

— Теперь все прошло! Я скоро за ним последую!

Великий американский генерал Джексон был в любви столь же постоянен и тверд, как на войне. Первая его жена умерла уже через год и два месяца. Смерть эта на него так сильно повлияла, что он должен был уехать в Европу, чтобы рассеяться. Три года спустя он женился на дочери одного пресвитерианскаго священника. Она сделала его совершенно счастливым. Письма Джексона в жене дышат необычайной нежностью. Он никогда не называл ее по имени, а окрещивал всевозможными ласкательными словечками. Между прочим, он никогда не употреблял таких выражений, как «наш дом» или «наш сад», а всегда говорил «твой дом», «твой сад». Даже жалованье свое он называл «твое содержание». Веселое настроение духа никогда его не покидало. Когда он, будучи смертельно ранен, лежал на смертном одре, жена его горько плакала. Увидев это, он с доброй улыбкой сказал:

— Бодрее, Анюта! Ведь ты знаешь, что я люблю только веселые лица в комнате больного! Пожалуйста, говори яснее, чтобы я не потерял ни одного из твоих милых слов.

Джексон страдал прогрессивною глухотою.

Лорд Уолсли находится теперь во главе английской армии. Много войн пережил он. В течение двадцати пяти лет своей супружеской жизни леди Уолсли пять раз видела своего мужа принимающим непосредственное участие в сражении. Можно себе представить, какие чувства испытывала она. На лице ее ясно видны следы забот. Но зато как радостно билось ее сердце, когда муж подносил ей подарки, полученные после того или другого удачного похода. Так, население Каира поднесло ему драгоценную саблю с великолепными бриллиантами, которые он потом подарил жене. Когда лорд Уолсли вернулся из Египта, где он был главнокомандующим, королева произнесла тост в его честь, и текст этого тоста висит до сих пор в золотой рамке в будуаре леди Уолсли.

Возрождение в Италии вызвало расцвет искусств. Возрождение во Франции создало культ любви. Провозвестником этого культа явился Франциск I. По справедливому замечанию Шерра, он мог бы с полным правом употребить фразу, которою охарактеризовал впоследствии свое правление Людовик XIV: «Государство — это я». Королевская власть была для него только средством удовлетворять личные прихоти. Государство, как он думал, существовало исключительно для него. Прибегая в излишествам сам, он покровительствовал и чужим излишествам, но придавал им элегантный отпечаток. Галантность была им возведена на степень правительственного искусства. Именно он явился начинателем того господства метресс, которое вскоре дало себя сильно почувствовать при французском дворе и имело огромное влияние на положение женщины во всей Европе.

Процветание женского элемента особенно содействовало усиление королевской власти. Людовик XI унизил французское дворянство, Франциск I поработил его, заставив жить при дворе. Король превратил баронов в титулованных лакеев, а их жен и дочерей в своих одалисок. Для достижения последнего пускались иногда в ход низменные интриги и всякие хитрости, как это произошло в то время, когда нужно было привлечь ко двору графиню Шатобриан. Несмотря на свою галантность, Франциск I для удовлетворения похоти не останавливался даже пред грубостями. Так, узнав, что один из его придворных пригрозил жене смертью, если она разделит ложе с королем, он ворвался к нему в спальню с обнаженным мечом и, выгнав мужа, занял его место. Женщина эта, как прибавляет французская хроника, была с тех пор очень счастлива, так как муж больше не осмеливался ей перечить и был послушен, как овца. И как поступал король, так действовали его слуги. Боннивэ, фаворит Франциска, стал ухаживать за сестрою своего государя, красавицей Маргаритой Наваррской, и, не достигнув цели, решил завладеть ею хитростью. Для этого он пригласил весь двор в свой охотничий замок. Ночью, когда все спало, он пробрался к принцессе в спальню, думая нахрапом достигнуть того, чего не мог добиться обыкновенным путем. Но принцесса проснулась и стала отбиваться. Острые ногти ей помогли. К тому же она стала звать на помощь. В конце концов Боннивэ должен был бежать. Когда король узнал на следующий день об этой истории, он только рассмеялся…

Вполне естественно, что подобного рода режим должен был в конце концов привести к развращенности нравов. Добродетельная женщина сделалась не только редкостью, но и посмешищем. Сами женщины начали употреблять, все силы на то, чтобы изгладить из памяти всякое представление о добродетели. Даже в неестественных пороках соперничали они с мужчинами. По свидетельству Брантома, главного хроникера скандальных историй того времени, один итальянский государь, женившись на французской принцессе, высказал на следующий день после свадьбы вслух удивление по поводу того, что его жена, живя при французском дворе, оказалась девственницею. Недаром Фравциск говаривал, что двор без женщин то же, что год без весны и весна без роз! Оффенбаховский Калхас, впрочем, наверно сказал бы: «Слишком много цветов!».