Чтение онлайн

Больше успеха в этом направлены имел его преемник Мазарини, вместе с которым во Франции опять водворился «итальянский порок». Дамы вели себя непринужденно, слишком уже непринужденно, как можно судить по примеру вдовы Людовика XIII, которую обвиняли в нежных сношениях с Мазарини. Беседуя однажды с г-жой Готфор, она сказала, что обвинение это совершенно неосновательно, так как Мазарини женщин не любит, «а не любит он их, — прибавила она с улыбкою, — потому что он итальянец». Чем дальше, тем больше. Во время регентства Анны Австрийской положение было то же. Порок не осуждался. Наоборот, такие изящные грешницы, как Нинон де-Ланкло, считались даже образцами всяких добродетелей. Достаточно сказать, что матери водили к ней детей для того, чтобы они научались у нее хорошему тону. Такие моралисты, как Мольер, то и дело восхвалявшие добродетели и порицавшие пороки, не только не находили в поведении этой гетеры ничего предосудительного, но прямо возводили на пьедестал. Отец французской комедии даже увековечил Нинон де-Ланкло в Селимене, кокетливой женщине, которая вся дышит негой и обаянием.

Сама королева ничего не имела против того, чтобы ее почетные дамы вступали в предосудительный любовные связи. Так, одна из них, m-lle де-Гверчи, даже несколько раз делалась матерью, и все-таки это не мешало ей сохранить место почетной дамы. Нужно ли удивляться, что когда вступил на престол Людовик XIV, он нашел уже возделанную почву для своих сластолюбивых наклонностей?

Теперь, через много лет после смерти Людовика XIV, мы знаем, что представляло его царствование. Суровый приговор Бокля, подведшего итог блестящей деятельности «великого» короля, мог бы служить прекрасной характеристикой для всего периода французской истории, ознаменовавшегося расцветом женского влияния. Царствование было бедное, несмотря на весь его блеск. Наука, литература, искусства стали возрождаться только в последние его годы. Войны не принесли никакой пользы. А все же эпоха правления Людовика XIV останется ярким пятном на фоне всемирной истории. И яркость эта позаимствована только у женщин, веселым хороводом кружившихся вокруг королевского престола. Они оживляли французскую жизнь, давали тон Европе, обеспечивали бессмертие всем, с которыми приходили в соприкосновение. Теперь еще как живы все перипетии их бурной и сладострастной жизни, как интересуется ими история, как жадно роется она в архивной пыли, чтобы выяснить какой-нибудь мелкий факт или побочную подробность. И трудно сказать, что представляло бы правление Людовика XIV со всеми его пышными торжествами, шумными победами, со всей этой яркой декорацией дипломатических интриг, парадных приемов и фантастических балов, если бы вокруг него, как огненные языки вокруг пылающего дерева, не поднимались бессмертные типы Ментенон, Лавальер, Монтеспан с их неиссякаемым источником веселой суеты и очаровательной женственности?

Людовику XIV как бы на роду было написано быть баловнем счастья. Самое рождение его, после двадцати пяти лет супружеской жизни его родителей, могло служить хорошим предзнаменованием. Пяти лет от роду он уже сделался наследником прекрасней шагом могущественнейшего из престолов Европы. Франция находилась тогда во главе культурных движений времени. Благодаря королевам Марии Медичи (итальянке) и Анне Австрийской (испанке), цивилизация Италии и Испании была перенесена на французскую почву и дала там могучие ростки. Другие женщины завершили остальное. В знаменитом отеле Рамбулье собирались дамы и поэты, соединившиеся между собою и составившие некоторым образом идейную школу, которая навела Ришелье на мысль учредить академию наук. Сорбонна существует еще и теперь, продолжая считаться крупной умственной силой. Дамы отеля Рамбулье, во главе которых находилась прекрасная герцогиня Лонгевилль, действовали главным образом прелестью своих речей. Беседа их была фейерверком, искры которого разлетались в разные стороны и повсюду производили пожар. Не только литература, но и политика приводилась ими в движение. Остроты, исходившие из отеля Рамбулье, были причиною войн Фронды, едва не опрокинувших все правление ребенка-короля. Его матери и советнику ее Мазарини пришлось увезти ребенка и тем спасти его. Франция едва не погибла от внутренних распрей.

К счастью, король вовремя взял бразды правления в руки и, благодаря участию женщин, его главных, если не единственных советниц, поднял страну на головокружительную высоту могущества и блеска. Его вскоре начали называть «королем-солнцем». Его обожали. Высокого роста, красавец с темными локонами, правильными чертами, цветущим лицом, изящными манерами, величественной осанкой, к тому же повелитель великой страны, он действительно производил неотразимое впечатление. Ко всему этому нужно представить любящее сердце, быстро воспламенявшееся в присутствии смазливого личика. Могли ли не любить его женщины? Могли ли не тянуться они к нему, как тянутся миллионы подсолнечников к своему яркому божеству — солнцу?

В молодые годы Людовик питал нежное чувство к Марии Манчини, племяннице кардинала Мазарини, и думал даже жениться на ней. Но Мазарини был не своекорыстен. Государственные интересы у него царили над личными. Он сам воспротивился браку короля со своей племянницей, хотя, конечно, брак этот мог бы поднять его еще выше в смысла власти и престижа. Мазарини требовал, чтобы Людовик женился на испанской принцессе, инфанте Марии-Терезии. В то же время он поспешил выдать свою прекрасную, но честолюбивую племянницу за коннетабля Колонну. Так как и сестра ее, Олимпия Манчини, была также опасна для Людовика, благодаря своей красоте, то он и ее выдал за графа Суассонскаго. Олимпия эта впоследствии приобрела большое влияние при дворе и даже вмешивалась в любовные дела короля. Она прославилась, между прочим, своими отношениями со знаменитой изготовительницей ядов Вуазен, у которой, как говорили, прибрела состав для отравления мужа и некоторых придворных, за что ее и выслали из Франции.

План Мазарини удался: Людовик женился на Марии-Терезии. Это была неинтересная, робкая, спокойная женщина, которая на вопрос духовника: «Нравился ли тебе кто-нибудь из рыцарей, окружавших престол твоего отца?» — отвечала: «Нет, отец мой, ведь среди них не было ни одного короля!». Любя тишину и уединение, она дни свои проводила в молитве, чтении испанских книг или в беседе с королевой-матерью Анной Австрийской. По целым ночам, бывало, она ждет вместе со своей камеристкой возвращения короля, перепархивавшего в то время от одной возлюбленной к другой. Конечно, жена забрасывала его вопросами, где он был, что делал. Людовик целовал ей руки в таких случаях и ссылался на государственные дела. «Мы же, — говорит в своих мемуарах герцогиня Монпансье и о других дамах, присутствовавших однажды при такой сцене, — опустили глаза и начали приводить в порядок манжеты, чтобы скрыть улыбку».

Улыбка означала, что король был в кругу веселых дам, которыми окружала себя столь же веселая жена брата короля, герцогиня Орлеанская, Генриетта. Дом этой женщины был в то время самым блестящим и жизнерадостным. Старые дни романтизма как бы ожили в Фонтенебло со всем их великолепием, песнями и любовными приключениями. Празднества продолжались по целым ночам. Цветочные гирлянды окружали рамы окон и порталы замка, фонарики висели на деревьях, рыцари и дамы бродили по аллеям, оглашая воздух веселым смехом, пока, наконец, фонарики не угасали и белые ткани жаждущих любви женщин не обливались серебристым светом луны. Людовик, который еще не предчувствовал, что ему придется со временем поплатиться за грехи молодости, никогда не покидал этих увлекательных празднеств. Держа в руках шляпу с белыми перьями, он неотлучно сопровождал ее экипаж, когда она ночью медленно ехала по парку. Только свежесть воздуха охлаждала горячие лбы обоих молодых людей и еще более горячие мысли, бродившие под ними; только шум фонтанов врывался в их тихий разговор…

Но в то время, когда король галантно нашептывал герцогине слова любви, из круга дам, окружавших очаровательную женщину, устремлялась на него пара дивных глаз, как бы старавшихся своим магическим светом пронизать сердце венценосного поклонника прекрасного пола и притянуть его в себе. Это была Луиза де-Лавальер.

Не сразу, не вдруг завладела Лавальер сердцем Людовика XIV. Он любил многих. Тут была и девица Шемеро с большими черными глазами, и девица де-Понс, незадолго перед тем приехавшая из провинции и представленная королеве ее родственником, маршалом д’Альбретом. Но он все-таки полюбил в конце концов Луизу Лавальер, единственную из его возлюбленных, отвечавшую ему искренней взаимностью. Она, по выражению г-жи Кайлюс, любила именно короля, а не его величество. И таким-то образом в садах Фонтенебло началась одна из трогательнейших любовных историй, трогательных потому, что она была освящена истинным чувством обстоятельство столь редкое при французском дворе того времени, где бриллианты, цветы, кружева играют главную, если не единственную. роль в сердечных делах.

Лавальер не была красавицею. На лице у нее были некоторые следы оспы, она даже немного хромала и очаровательной выглядела только тогда, когда сидела на лошади. Г-жа Лафайет, написавшая краткую биографию герцогини Орлеанской, рассказывает, что в Лавальер был влюблен граф Гиш; но он благоразумно отступил на задний план, когда заметил, что король к ней неравнодушен. Гиш привязался тогда к Генриетте Стюарт, которую король оставил, и связь эта кончилась романтически: он был выслан, а она умерла — история, вполне соответствовавшая эпохе романтизма. Почти такой же жребий постиг также и министра финансов Фуке, полюбившего Лавальер не менее страстно, чем Гиш. Это тот самый Фукэ, который построил великолепный дворец в Во с мраморными лестницами, позолоченными залами и волшебным садом, достойным того, чтобы в нем гуляли боги, как пел один поэт того времени. В этом замке Фукэ устроил 16 августа 1661 года в честь короля роскошный праздник, на котором была впервые исполнена комедия Мольера «Les facheux» [126] . Ночью сад был освещен сотнями лампочек, имевших форму больших лилий с открытыми чашечками. Во время этого-то праздника Людовик открылся Луизе в любви. Она ничего не ответила, но ее обворожительный взгляд сказал все. Между тем, тот же праздник погубил Фукэ. Он также влюбился в Лавальер и через свою подругу Дюплесси-Бельер велел ей сказать, что у него есть для нее 20.000 пистолей. Однако, Лавальер, бывшая в то время еще очень бедною, так как она только недавно приехала из провинции и не имела еще связей при дворе, спокойно, но решительно ответила, что она не продает своей любви даже за 20 миллионов. Заметив вскоре, что король остановил благосклонное внимание на предмете его сердца, Фукэ со стесненным сердцем захотел, по крайней мере, разыграть роль ее доверенного лица; но Лавальер, не желая открыть такому человеку свою тайну, рассказала все королю. Судьба могущественного министра была решена: он был заключен в Пиньероль, где и оставался до конца жизни. На гербе его знаменитого дворца красовался девиз: «Quo non ascendam?» (куда я ни взберусь). Фукэ хотел действительно взобраться на такую же высоту, на которой находились раньше Ришелье и Мазарини; но он смог достигнуть только окон Пиньерольской тюрьмы.

Сойдясь с Лавальер, Людовик как бы ожил душою. Он писал ей нежные записки и мадригалы, расточал любезности при встречах, осыпал подарками. В свою очередь и Луиза его страстно любила. Она все забыла для него. Если ей нельзя было быть с ним вместе, она утешалась тем, что рассказывала про него своей единственной подруге Монталэ, остроумной девушке, хотевшей играть большую роль в высшем обществе. Еще в Блуа она жила вместе с Луизою при дворе овдовевшей герцогини Орлеанской и тогда уже знала все ее тайны. Между прочим, ей было известно, что в Луизу влюбился один провинциальный дворянин, который и написал ей несколько любовных писем. Отношения между молодыми людьми продолжались недолго, так как мать Луизы все узнала и возвратила провинциальному воздыхателю его письма. Монталэ как-то проболталась об этой платонической связи, и ее рассказ дошел до ушей Людовика. Как вспылил король, когда узнал эту историю! Он бросился к ней. Произошла бурная беседа. Она клялась ему, что он её первая любовь, что у неё нет и не будет никаких тайн для него, а вот оказывается, что тайна есть, что она его обманула. Ни слезы, ни мольбы, ни клятвы не помогли. Людовик ушел. Лавальер ждала его до полуночи, помня клятву, которую они дали друг другу — никогда не оставлять ссоры до следующего дня. Но он не явился. Измученная, больная, с разбитым сердцем, она отправилась рано утром в монастырь Сен-Клу. Королю во время обедни сообщили о ее бегстве. В сопровождении трех лиц, закутав голову плащом, Людовик поехал в монастырь. Через час влюбленные уже вели нежную беседу. Все было забыто, и оба торжественно вернулись во дворец.

С этого момента начинается величие Лавальер. Для нее был построен Версаль, устраивались торжества и сочинялись песни. Все, что могло придумать воображение, пускалось в ход, лишь бы угодить фаворитке, которой, впрочем, ничего не нужно было, кроме королевской любви. До какой степени любил ее Людовик, видно из того, что однажды во время родов он сам поддерживал ее в критическую минуту. Среди страшных мучений Луиза бросилась ему на шею и разорвала его ворот из драгоценных английских кружев, стоивших 10.000 фунтов. Затем она упала в обморок.