Чтение онлайн

— Вы так робки, голубчик! Пожалуйста, ее стесняйтесь!

Добрый Капуль улыбнулся. Слова адъютанта он принял за чистую нонету. Сам император при виде манер Капуля сделался нервным и, обращаясь к одной белокурой маркизе, с которою, как говорили, находился в близких отношениях, спросил:

— А вы, маркиза, выносите Капуля?

— Да, ваше величество, но только как певца.

Так текла жизнь в Тюльрийском дворце. Балы сменялись балами. Лучшие представители общества приносили туда все свои богатства, весь свой ум, удачные словечки, остроты. Этикет был строгий в противоположность эпохе короля-гражданина Людовика-Филиппа, когда на паркете тех же зал оставались после балов следы грязи, которую приносили с собою на сапогах гости, приходившие во дворец с зонтиками в руках. Мужчины должны были всегда являться в узких панталонах из белого кашемира, белых шелковых чулках, ботинках с заостренными носами и черных фраках. Военные, конечно, были в мундирах. Все кружилось, смеялось, шутило. Все чуяли, что Франция возвращается в великому прошлому, у которого, увы, не было будущего.

Конечно, трудно даже дать приблизительное понятие о великолепных празднествах Наполеона, на которых царила Евгения. Вот группа политических деятелей. В ней обращает на себя внимание бленый, лысый, но интересный герцог Морни, который так часто вел блестящие беседы с графом Валевским, близким другом знаменитой артистки Рашели. Взоры всех приковывает также к себе эльзасец Гаусман, автор гигантских проектов, который, благодаря своей жажде строительства, превратил Париж в один из красивейших городов мира. Об руку с новоиспеченным герцогом Персиньи прогуливался маршал Маньян, в послужном списке которого не было никаких подвигов, кроме того, который он однажды совершил, когда во время уличных беспорядков приказал просто стрелять в толпу. Сколько имен, сколько титулов. Вот несется в вихре вальса грациозная фигура мисс Слидель, звезды американской колонии; за нею дочь барона Гаусмана, элегантная девушка, которая со своим кавалером, шталмейстером императрицы, впоследствии первым мужем Аделины Патти, маркизом де-Ко, составляем великолепную пару, вызывающую общий восторг. Вот кружится по залу красавица Пурталес, белокурая Галлифэ, молодая герцогиня Элхинген (приемная дочь Цецилии Гейне), вышедшая после смерти мужа в 1884 году за герцога Риволи. А вот герцогиня Малаков стоит в стороне с Дюрюи, который, сделавшись впоследствии министром, ввел столько реформ. Герцогиня была женой маршала Пелисье, одного из трех маршалов, которым Наполеон пожаловал титулы по названию сражений, в которых ими были одержаны победы [137] . Много, много еще бросается в глаза блестящих кавалеров и дам, особенно дам в изящных, дорогих туалетах, оплачиваемых, как говорят злые языки, каким-нибудь другом в особом кабинете Porte-Jaune или Арменонвильского павильона, потому что мужья за них заплатить не в состоянии…

Заглянем в одну из боковых комнат — в буфет. Там царит неслыханная давка, шум, движение. Некоторые кавалеры уже уплетают двенадцатый сандвич и доканчивают пятнадцатый стакан пунша. Много хорошеньких испанок и бразильянок опустошают бутылки шампанского, которые любезно подносить им галантный покровитель прекрасных иностранок при императорском дворе, граф Лаферьер. В углу зала собралась кучка людей. Там офицеры благоговейно слушают герцога Малакова, который в грубой, ему лишь присущей форме рассказывает о всевозможных пикантных похождениях жен и дочерей французских офицеров в Алжире.

Но вот входят две пары. Все расступаются, чтобы дать им дорогу. Впереди идет бледная герцогиня Морни, урожденная княгиня Трубецкая, в умном лице которой даже самый внимательный глаз не нашел бы кровинки. Она опирается на руку маршала Лебефа, отличающегося столько же огромным ростом, сколько и редким здоровьем. За ними идет княгиня Паулина Меттерних, жена австрийского посла, в туалете, декольте которого вызываешь удивление даже в этом обществе, бравирующем свободой нравов. Губы у нее ярко накрашены и цвет их невольно бросается в глаза, когда ей приходится отвечать на язвительные замечания сопровождающего ее графа Нигры, одного из немногих истинных друзей Наполеона, оставшихся верными ему и в несчастье. Впрочем, у Нигры было особое основание быть ему верным: он питал большую нежность к императрице Евгении, платоническую, конечно, но несомненную.

Среди балов, которыми была так богата эпоха правления Наполеона III, костюмированные балы императрицы Евгении превосходили все, что можно себе представить, по блеску, богатству и оригинальности. Один из этих балов ознаменовался неслыханным скандалом. Дело происходило в 1856 году. Около полуночи, когда бал достиг высшей степени оживления, в зале неожиданно появилась при звуках вальса очаровательная женщина, при виде которой присутствовавшие остановились и как бы онемели от изумления. Одетая или, вернее, раздетая, как Саламбо, описанная через шесть лет после того в знаменитом романе Флобером, она спокойным шагом, не обращая внимания на общее изумление, направилась прямо к императору. Великолепное колье, огромные серьги и некоторые другие украшения составляли существеннейшие части туалета очаровательной итальянки. Императрица, вся дрожа от негодования, приказала вывести ее из зала. Долго еще после этого события неожиданное появление иностранки на балу в Тюльрийском дворце служило предметом общих разговоров, и цель ее — вызвать скандал — была достигнута. Эта женщина была графиня Кастильоне. Она была послана во Францию в качестве политического агента, чтобы склонить Наполеона в пользу желаний Италии, и для исполнения своей задачи у нее были только два средства — красота и страсть к скандалам. И этих средств оказалось достаточно. Умерла она в конце 1899 года забытой старухой в своем герметически закупоренном доме, из которого никогда почти не выходила и где постоянно оплакивала потерю красоты, бывшей единственным содержанием ее беспутной жизни…

Так тянулись дни за днями. Выставка 1867 года дала новый повод к целому ряду пышных празднеств, на которых присутствовали русский царь, прусский и итальянский короли, персидский шах и принц Уэльский; но они были уже последними. В воздухе чуялось приближение революции. Блеск наполеоновской эпохи начал меркнуть. Смерть стала уносить истинных друзей Наполеона одного за другим. Наполеон хотел увенчать свое царствование пышной победой над вековым врагом и очутился в мышеловке под стенами Седана [138] . Императрица Евгения, которая еще недавно наполняла мир своим именем, позорно бежала. На развалинах погибшей империи водворился республиканский режим. Все пошло по новому.

Нельзя расстаться с Наполеоном, не остановившись подробнее на графине Кастильоне, о которой упомянуто выше. Ей хотелось играть при Наполеоне такую же роль, какую играли Помпадур или Дюбарри при Людовике XV. С точки зрения внешних данных, у нее было все для этой роли. Может быть даже, по красоте она превосходила фавориток несчастного короля, которому пришлось расплачиваться за грехи своих предшественников. Вот как описывает ее одна из придворных дам императрицы Евгении:

«Она была красоты законченной, той именно красоты, которая, по-видимому, не составляла достояния нашего времени. На этом красивом лице лежало выражение надменности, твердости, заставлявшее вспомнить о тех божествах, которым древние приносили жертвы, чтобы умилостивить их. Если оживить прекраснейшую из статуй, то она даст представление об этой необыкновенной женщине».

Где родилась она, каково было ее происхождение, где провела она детские годы, — все это почти покрыто мраком неизвестности. Достоверно только, что она пятнадцати лет от роду сделалась женою графа Верази-Кастильоне, который были старше ее всего на шесть лет. Кастильоне был дворянином, происходившим из старого пьемонтского рода и обладавшим большим состоянием. Не мало горя и. хлопот причинила ему молоденькая, очаровательная, но капризная жена. Достаточно привести хотя бы следующий пример. Графиня Кастильоне ни за что не хотела нанести после свадьбы визита свекрови, маркизе Кастильоне. Муж просил, умолял, стоял на коленях, — все напрасно. Однажды, находясь вместе с женой в карете, граф заметил, что она как будто менее капризна и более уступчива, чем в другое время, и поэтому приказал кучеру ехать к матери. Графиня, услыхав, куда муж направил карету, не сказала ни слова; но когда экипаж въехал на мост, быстро сняла с себе башмаки и чулки и бросила все это в реку.

— Надеюсь, — сказала она с торжествующим видом глядя на мужа, — что босиком пойти к твоей матери ты меня не заставишь.

Бесшабашная жизнь, полная беспрерывного стремления к смене удовольствий, сделала то, что графи Кастильоне в конце концов разорился. Нужно было подумать о средствах. И вот очаровательная графиня едет в Париж. В начале шестидесятых годов она неожиданно появляется на берегах Сены. Имя ее и неземная красота быстро прокладывают ей дорогу к Тюльрийскому дворцу. Выше уже было сказано, что она приехала во французскую столицу в качестве шпионки, по соглашению с сардинским министром-президентом Кавуром. Впрочем, обстоятельство это далеко не считается безусловным. Во всяком случае, может также быть, что она действовала. за свой счет и, рассчитывая взять в руки Наполеона, думала выступить потом в качеств посредницы между ним и туринским двором.

Наполеон увидел восхитительную итальянку на балу у герцогини Бассано. Прошло немного времени и первая цель интриганки была достигнута: она сделалась подругой Наполеона. Императору понравилась в ней прямота, с которою она приступила к делу. Он увлекся твердостью ее характера и уверенностью во всех своих действиях. На него также действовало то, что графиня Кастильоне нисколько перед ним не ползала во прахе, не заискивала и расточала свою благосклонность скорее из милости, чем из угодливости. Графиня Кастильоне нисколько не стеснялась своим положением любовницы императора. Наоборот, она всеми силами выдвигала наружу эту сторону своих отношений к императору, стремясь даже нанять официальное положение фаворитки. Это не раз подавало повод к ссорам между Наполеоном и Евгенией. Такие сцены, впрочем, происходили часто, каждый раз, как у императора оказывалась новая любовная связь. Император боялся этих сцен и в интересах семейного мира приносил обыкновенно в жертву свои любовные шалости. Так случилось и с графиней Кастильоне: император расстался с нею приблизительно через год после того, как приблизил ее к себе. Впрочем, это было неизбежно и помимо сцен с Евгенией, так как графиня своими эксцентрическими выходками компрометировала его.

Наполеон долго противился требованиям Евгении, чтобы графине был запрещен доступ ко двору. Но он все-таки уступил. Тем ее менее, графиня продолжала свое прежнее поведение. Она сошла с поля битвы не без боя. Еще на одном из последних бал-маскарадов, устроенных в Тюльрийском дворце, она явилась в костюме Марии Медичи, вся в черном, более прекрасной, чем когда-либо. Однако, к ней вежливо подошел камергер и, подав руку, столь же вежливо отвел назад к ее карете.

Как сказано, графиню Кастильоне сравнивали с мраморными статуями. На самом деле она и была существом из мрамора. Ни радости, ни горе ближних ее не трогали. Когда ее муж, прогуливаясь верхом с итальянским наслёдником Гумбертом, впоследствии королем, свалился с лошади и умер, у нее не нашлось ни единого слова сожаления, ни одной слезы, которою она почтила бы память усопшего. То же равнодушие обнаружила она, когда умер у нее сын. Она была вся поглощена мыслью о своей красоте. Собственная наружность была для нее предметом истинного культа. И когда пришла старость и сорвала с нее божественную красу и смяла дивные формы, она наняла себе квартиру в одной из элегантнейших частей Парижа в там заперлась. Целые двадцать лет провела она в своей добровольной темнице, никуда не выезжая и никого не принимая у себя. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь ее увидел; чтобы графиня Кастильоне, неожиданно для самой себя возродившая древнеэллинскую красоту, могла предстать пред чьими-либо глазами лишенною своего божественного дара — увядшей, безжизненной, безобразной! Она получала обеды из соседнего ресторана, но лакей, приносивший их, должен был на время обеда запираться в шкаф, чтобы не видеть лица женщины, которая пользовалась его услугами. Даже ставни дома никогда не открывались. Графиня Кастильоне считала свою красоту единственным основанием жизни, а когда она увяла, для нее прекратился и самый смысл жизни.