Чтение онлайн

Развязка приближалась потрясающая развязка! Тюльерийский дворец был взят штурмом, а 13 августа 1792 года королевская семья уже была в тюрьме (Тампль). Все последовало с ужасающею последовательностью — тюрьма, лишения, оскорбления, обвинение в гнусных деяниях. Мария-Антуанетта уже больше не королева. Она «госпожа Капет», как язвительно называют ее в народе. Вскоре ее разлучают с Людовиком, а 21 января она получает его венчальное кольцо — безмолвный знак последнего прощания. 4 июля у нее был взят любимый сын, а вскоре отнята и дочь Мария-Тереза, впоследствии герцогиня Ангулемская. Затем ее доставляют в жалкую тюрьму Консьержери и начинается процесс. Королева спокойно и гордо держится на суде. Она с достоинством отвечает на вопросы судей.

— Вы, значит, продолжаете отрицать?

— Мой план не отрицать. То, что я сказала, правда, и на ней я настаиваю.

Королева презрением отвечает на гнусное обвинение Гебера в безнравственных поступках и гордо-спокойно выслушивает смертный приговор. И когда, 16 октября 1793 года, она предприняла свое последнее путешествие — к гильотине, лицо ее говорило о полном душевном спокойствии и примирении с судьбой. Раздававшиеся кругом крики: «Долой тиранию!», «Да здравствует республика!» ее уже больше не смущали. Только на разрушенной Тюльерийский дворец взглянула она с чувством искреннего сожаления и с уст ее сорвались трогательный последние слова:

— Боже, просвети и тронь сердца моих палачей! Прощайте навсегда, дети, иду к вашему отцу…

Много места нужно было бы уделить, чтобы заняться параллелью между Францией времен Людовиков и Францией времен Наполеона Бонапарта, поскольку дело касается женского элемента и его значения для судеб государства. Конечно, самовластия женщин при дворе Наполеона не было: он был сам слишком самовластен для этого; но они все-таки играли большую роль. Переменился только характер ролей. Раньше женщины царили, благодаря своей силе, теперь они начали господствовать, благодаря своей слабости. Результат остался один и тот же.

На протяжении всей своей бурной жизни Наполеону часто приходилось встречаться с женщинами; но из них только одна может сказать, что оставила глубока след в душе Наполеона, а вместе с тем и в истории Франции. Это Мария-Луиза. По характеру и идейной самобытности она во всех отношениях уступала легкомысленным куртизанкам, еще недавно управлявшим судьбами Франции: но зато она обладала тем преимуществом перед ними, что представляла эластичную натуру, способную принимать всякую форму и прилаживаться ко всякому настроению. В некотором роде она была дворцовой мебелью, но мебель эта была троном… Но прежде всего несколько слов о первой жене Наполеона, императрице Жозефине.

Наполеон еще был генералом, когда встретился с Жозефиной у г-жи Тальен, с которой она познакомилась в тюрьме, Муж ее, генерал Богарнэ, был за год перед тем казнен, и красивая вдова его не нашла другого средства утешиться, как сделаться любовницею Барраса. Когда Наполеон начал ухаживать за Жозефиной, он и не думал на ней жениться; Отчего не позабавиться с легкомысленной женщиной, тем более, что она своими связями, своим опытом, своим знанием людей, насколько дело касается женского влияния, может ему принести пользу? К тому же Наполеон был еще в то время жалким наемником счастья. Он служил другим, а не себе. Ему, не избалованному еще светскими связями, Жозефина показалась чем-то вроде богини. Она была представительницей высшего света, виконтессой, вдовой генерала, красивая, изящная, превосходно носила туалеты. Чего было больше ожидать грубоватому Наполеону? В конце концов Наполеон влюбился. Он начал находить в ней неожиданно особые достоинства и к этому именно времени относятся его известные слова: «Нужно понять, чтобы любить, как следует, полным сердцем». Правда, он не мог забыть прошлое очаровательной креолки; но он в то же время знал, что добродетель была далеко не лучшим качеством в той среде, которая ее окружала. Он, может быть, сам не считал ее большим достоинством. Во всяком случае он утешался тем соображением, что влюблен, а следовательно стоит некоторым образом вне круга логики. «Чтобы говорить, чтобы мыслить в особенности, — сказал он однажды брату Люсьену, — нужен разум, а у влюбленных его уже нет, если, конечно, они его имели до того, как сделались влюбленными». [130]

Наконец, он женился. Пылкая страсть удовлетворилась. И тут только он понял, что представляла собою кокетливая креолка, которая, вследствие постоянных сношений с мулатками, сделалась, по словам Массона, «ленива, как ящерица, и кокетливее туземных черных женщин». Впоследствии о ней говорили, что она достигла достоинства императрицы, переходя из одной кровати в другую, и слова эти находили оправдание в многочисленных ее поступках. Когда Наполеон уехал после свадьбы в Италию, Жозефина совершенно забыла о прежнем муже и воспользовалась новым положением не только для того, чтобы вернуться к прежней жизни, но также для того, чтобы придать ей особый отпечаток. Узнав об этом, Наполеон пришел в неистовство и потребовал, чтобы Жозефина поехала к нему. Но кокетке было более удобно оставаться в Париже и она отказалась наотрез: «Я в отчаянии, — писал Наполеон Карно, — жена не приезжает. У нее, наверно, любовник, удерживающий ее в Париже. Пусть будут прокляты все женщины!» Но вот она едет. Она приехала. И Наполеон забывает недавнюю злобу и опять любит креолку-жену, любит искренне, горячо, с признаниями, клятвами, обещаниями. Потом он опять делается подозрительным, начинать следить за нею и действительно открывает любовников Жозефины в собственном лагере. Он их удаляет, она обзаводится другими. Он удаляет и тех. Наконец, он уезжает в Египет. Жена опять свободна, и как она пользуется свободою! Слухи проникают к Наполеону и в Египет. Взбешенный, он возвращается во Францию с твердым намерением развестись. Все уже готово, как вдруг… Недаром Жозефина прошла такую широкую школу жизни. Недаром она действительно кружила головы мужчинам и до Наполеона, и при Наполеоне. Вся сеть женских хитростей была пущена в ход и великий корсиканец опять сделался ручным. Он оставил мысль о разводе. К тому же, думал он, развестись можно во всякое время, да и развод вряд ли будет способствовать увеличению его престижа, которым он очень дорожил.

Однако, от любовников надо было отгородиться, и Наполеон прибег к решительному средству, соответствовавшему его характеру: он приставил к Жозефине компаньонок (dames pour accompagner). Это были некоторым образом собаки, охранявшие ее добродетель… С тех пор Жозефина никогда не оставалась одна, никуда одна не выходила и не выезжала. Дамы оберегали ее, как зеницу ока, и императрице пришлось волей-неволей вести себя порядочно.

Но песенка ее была спета. Наполеону нужен был наследник, а Жозефина оставалась бездетной. Развод был неизбежен. Когда Жозефина узнала о решении, она упала в обморок и стала биться об пол; но отчаяние не спасло ее. Нужно было упрочить власть, купленную дорогой ценой, и не Жозефина могла быть препятствием, которое могло бы остановить всепобеждающего Наполеона на его пути. Креолка была изгнана из императорского дворца, чтобы место ее могла занять женщина царской крови — эрцгерцогиня Мария-Луиза.

Что Наполеон женился на Марии-Луизе не по любви — факт слишком известный, чтобы на нем нужно было долго останавливаться. Ему просто нужна была жена из царской фамилии. Могущественный император, он все-таки сознавал, что власть его только в нем самом и, что умри он сегодня, завтра от нее и следа не останется. Кому передать власть? Где сын, который был бы ему опорой не только в жизни, но и после смерти? У Наполеона нет детей, а следовательно нет династии. И Франции грозить опасность распасться, как распались владения Александра Македонского, также умершего бездетными И вот Наполеон разводится с креолкой Жозефиной, чтобы обеспечить себе возможность вступить во второй брак, на этот раз уже с девушкой царского происхождения. Основатель династии еще может быть простолюдином, но дети его должны непременно иметь в жилах царственную кровь.

До самого приезда Марии-Луизы в Париж уже в качестве жены императора (брак ее с заместителем Наполеона был торжественно совершен в Вене) великий корсиканец не видел ее в лицо. Он знал свою будущую жену только по портрету. У нее были белокурые волосы, красивые голубые глаза и нежные розовые щеки. Будучи полного телосложения, она, может быть, не отличалась большой грацией, но обладала несомненным здоровьем, а это было более всего важно для женщины, которая должна была сделаться матерью будущего преемника Наполеона. Все это в совокупности сделало то, что император действительно влюбился в портрет эрцгерцогини Марии-Луизы, влюбился из понятного чувства влечения к здоровой женщине и преждевременной благодарности к матери будущих детей и опоре династии. «Вы ни за что не поверите, дорогой папа, — писала вестфальская королева, супруга Жерома, брата Наполеона, виртембергскому королю, — как император влюблен в свою будущую жену. Он гордится ею до такой степени, что я никогда не могла себе представить чего-либо подобного. Не могу вам передать достаточно ясно. Каждый день он посылает к ней одного из своих камергеров, снабженного, подобно Меркурию, посланиями великого Юпитера. Он показал мне пять из этих посланий, которые, правда, ничего общего не имеют с посланиями св. Павла, но которые действительно достойны быть продиктованы страстным любовником. Он говорил со мною только о ней и обо всем, что к ней относится. Не стану перечислять вам празднеств и подарков, которые он готовить для нее и с которыми он познакомил меня подробно. Ограничусь только указанием на его настроение духа, передав вам сказанные им мне слова, что, когда он женится, он подарит всем мир, а все остальное время посвятит своей Заире». [131]

Это был поразительный пример любви, выродившейся из расчета. Отправляя своего верного слугу, маршала Бертье, в Вену с предложением руки, Наполеон велел ему по прибытию на место сказать будущей невесте: «Политические соображения могут влиять на решение обоих государей, но император Наполеон хочет, чтобы вы, сударыня, ему достались добровольно». И чем более приближалась минута, когда Мария-Луиза должна была приехать во Францию, тем более волновался Наполеон. Он был в величайшем нетерпении. Сотни раз рассматривал он портрет эрцгерцогини, заказал себе фантастический костюм с шитьем, сам бесконечное множество раз гляделся в зеркало, удалил из картинной галереи произведения, напоминавшие о войне с Австрией, начал учиться вальсу, причем вместо дамы вертелся по комнате со стулом в руках. Офецеров. которые видели эрцгерцогиню, он положительно превратил в мучеников, закидывая вопросами и заставляя сообщать самые невозможные подробности. «Есть ли у нее это? Ну, а то? А не заметили ли вы у нее другого?». Вопросы подобного рода так и сыпались у него с уст. И ответы были всегда удовлетворительные, потому что эрцгерцогиня Мария-Луиза была довольно плотная особа и у нее, выражаясь словами Наполеона, действительно было и то, и это… Даже слишком было. Хотя вышла она замуж всего восемнадцати лет, но при взгляде на нее невольно вспоминались мадонны Рубенса, полные, плотные, с сочными щеками и здоровым цветом лица. Говорили, что цвета лица у Марии-Луизы розовый, но на самом деле щеки у вея были красные, и она с этой постоянной краской на лице всегда производила впечатление, будто она только что сказала глупость и ей очень стыдно. В общем это была самая обыкновенная женщина сомнительной красоты, еще более сомнительного ума и совсем уже несомненного ничтожного характера. Влюбиться в истинном смысле слова в такую женщину и притом по одному только портрету было совершенно невозможно. Но чего ни сделает знатность невесты, если с нею связаны знатность будущих детей и гарантия самой династии?

Таким образом, любовь Наполеона была во всяком случае своеобразная. Тем не менее, выражалась она в обычной форме. Так, Наполеон с нетерпением ожидал писем от невесты и сам писал ей каждый день. Говорят, что Мария-Луиза с большим удовольствием участвовала в этой переписке. Это возможно. Но что касается Наполеона, то тут уже было не удовольствие, а захватывающий интерес. Он как бы превратился в юношу, в первый раз в жизни получающего любовные записки. Церемонии, оттягивавшие день приезда Марии-Луизы, выводили его из терпения. Он проклинал их. Наполеон как бы переродился, сделался чище. Даже мысли получили у него другое направление. И это несмотря на то, что еще очень недавно он жил в полное удовольствие, свободную любовь в цинизм превратил почти в профессии, а брату Жерому, подражавшему ему в пороках, писал: «Поступайте, как я, оставайтесь полчаса за столом, имейте только мимолетные связи, а метресс вовсе не имейте!».