Жеребята
Шрифт:
...Огаэ проснулся, когда минула полночь, оттого, что ему вдруг стало радостно после долгого плача, который не оставлял его и во сне. Рядом с ним сидел Эна - в чистой белой рубахе, алом плаще - но без цепи вождя. Он улыбался, и глаза его больше не были грустны, как тогда, при их прощании.
– Эна! Эна, они говорят, что ты умер!
– радостно заговорил Огаэ.- Они ничего не понимают!
Эна дотронулся до его лба своей теплой шершавой ладонью и еще больше улыбнулся.
– Они правы, мой маленький всадник, - сказал он своим прежним, глубоким и сильным голосом.
– Но, хотя я умер, я жив. Так всегда бывает.
– Но...- вдруг Огаэ вспомнил носилки с неподвижным телом, которое омывали водой из священного родника, и испугался, вспомнив, что это было тоже наяву, - Как же ты жив - ведь Рноа убил тебя копьем?
– Великий Табунщик живет - и я живу.
– Ты пойдешь с нами на дальнее кочевье, Эна? К теплому озеру? Помнишь, туда, где ты учил меня стрелять из лука? Правда?
– Пойду, мой Огаэ. Я теперь всегда буду с Великим Табунщиком. Я буду с Ним, куда бы Он ни пошел.
Аэй и Циэ.
Циэ вошел в шатер и бросил к ногам Аэй пятнистую шкуру леопарда.
Она медленно отложила шитье и выпрямилась, делая шаг назад.
– Нет, - ответила она.
– Зачем ты принес мне свадебный подарок, о вождь Циэ, точно мне - шестнадцать лет?
– Аэй, дочь благородного Аг Цго!
– проговорил Циэ, делая шаг к ней.
– Я зову тебя в свой шатер не младшей женой, но старшей женой, которая сидит на белом коне рядом с вождем племен вольных степняков!
– Нет, - ответила она.
– О, Аэй!
– сказал Циэ.
– Эна Цангэ погиб, и смерть его прекрасна в наших глазах и в очах Великого Табунщика. Но род Цангэ не должен прерваться. Здесь, в степи, никто не упрекнет тебя в том, что под сердцем твоим - ребенок из рода Цангэ. И я буду ему любящим отцом, и он будет самым любимым младшим сыном моим, и наследует цепь вождя по закону степи.
– Нет!
– закричала Лэла, вбегая в шатер и кидаясь к матери.
– Наш папа - Игэа Игэа Игэан!
– Она права, - ответила скорбно Аэй.
– Эна Цангэ - мой нареченный брат. А ребенок под сердцем моим стал сиротой до рождения.
– Имя Игэа благородно и прекрасно, как и смерть его за имя Великого Табунщика, - отвечал Циэ.
– Его сын станет водить племена по степи к Нагорью Цветов.
Он хотел взять Аэй за руку, но та отстранила его.
– О нет, Циэ, - сказала она.
– Тебе надо побыть одной и подумать, - понимающе сказал Циэ.
– Я не буду торопить тебя.
И он ушел из шатра, столкнувшись с вбегающим Огаэ. Мальчик увидел шкуру леопарда и закричал:
– Нет, мама, нет! Не выходи замуж за Циэ!
И она обняла его и Лэлу, и они долго сидели и плакали.
А когда настала ночь, Аэй оседлала двух мула, посадила детей на его одного, положила в два дорожных мешка запасы еды и воды, и села на второго мула, чтобы ехать туда, где светила, не мигая, молочно-белая звезда.
Лаоэй, дева Всесветлого.
Лаоэй сидела на пороге опустелой хижины и смотрела в сторону моря. Там, над дымкой тумана- вечной дымкой - возвышался маяк. Его ослепший силуэт темнел над водами и туманом, а солнце уже зашло. Старица, дева Всесветлого, зажигала светильники и ставила их на пороге, рядом с собой.
– О, Раогай, дитя мое, - шептала она.
– да сохранит тебя Жеребенок Великой Степи в странствиях твоих, да вынесет Он, Дельфин Спасающий, Аирэи из вод. О, Тот, кто спасает! Ты научил меня дороге в Белые горы и дал мне в руки острый нож - чтобы я пришла тогда вовремя, и разрезала путы своего названного сына, и Аирэи поразил медведя в сердце. Теперь вспомни - и не оставь нас в спасении своем! Да сохранишь Ты, повернувший ладью вспять, Каэрэ, юношу из сыновей Запада, и Эне да будешь верным спутником! И вспомни Сашиа, Игэа и Аэй, и детей ее, и странника-белогорца Иэ... Вспомни его, одинокого, о, Ты, за край небес скачущий Жеребенок, нашедший жеребят своих Великий Табунщик!
И она пела и пела, пока горели ее светильники.
+++
Скалы были вокруг него - неприступные скалы запада Белых гор. Отвесные скалы, ветром отполированные до блеска. Он смотрел вверх и видел небо - там точкой, неподвижной точкой, парил в вышине молодой орел. Он пел свою печальную песнь, печальную - оттого что его крыльям недоставало сил для того, чтобы вынести из колодца смерти человека, выкормившего его. С тех пор, как орленок выпал из гнезда, пробуя летать, прошло много времени и он освоил крыло и небо, но стать спасающей птицей из легенды ему не было дано, и он плакал об этом в синей вышине над головой Иэ.
Орел парил на Иэ, странником-эзэтом, пришедшим в Белые горы, а тот дремал от усталости, не в силах более ни петь гимны, ни просто молиться молча.
Колодец смерти не имеет выхода. Человек, попавший в него, обречен, даже если у него с собой крепкая веревка белогорца - но и веревку отняли у него ууртовцы, ставшие теперь жителями и соглядатаями Белых гор. Теперь Иэ одинок - никто не подойдет к колодцу смерти, кто узнает, что его бросили туда? Только орел его по имени Оалэ-оргэай, "милость Всесветлого", кричит в вышине, отгоняя грифов - они-то знают что попавший в колодец смерти скоро станет лакомым куском для них.
Восходит солнце, и с ним приходит жажда, неотлучная спутница полуденного зноя. Воздух становится густым, как занавесь, и колышется в странном жгучем безветрии, наполняя все кругом, а сверху звучит, пронизывая небо, скорбный крик орла...
Иэ закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел высоко н скале, над колодцем смерти, деву Шу-эна Всесветлого. От неожиданности он начал тереть глаза, но видение не исчезало. Дева Всесветлого стояла неподвижно, ее тяжелое синее покрывало опадало до земли, а в руках ее был букет из весенних цветов дерева луниэ, священного дерева, а на ее голове - венок из этих цветов. Она была одета, как Давшая Обет Башни. И она стояла и смотрела вниз, на Иэ, странника-эзэта, странствующего проповедника карисутэ.
Он вглядывался в ее лицо - и узнавал, и не узнавал его. Сначала он решил, что это - совсем юная девушка, ровесница Сашиа, потом ему показалось, что это - старица, ровесница Лаоэй, что живет у маяка.
А дева Всесветлого молчала и стояла на скале, держа цветы в руках.
– Если ты дала Обет Башни, о дева Всесветлого, то не совершай его!
– крикнул ей Иэ из последних сил.
– Тебе не надо более приносить жертву за народ. Ладья повернута вспять навсегда.
И она ответила ему, оставаясь недвижима: