Чтение онлайн

Это, кстати, — об огромном значении знания науки истории. Известен забавный пример из воспоминаний советского художника Кацмана, который, рисуя в 1935 году портрет Сталина и пользуясь ситуацией, решил завести дружеский разговор с вождём и начал с довольно неудачного вопроса: «Товарищ Сталин, а вы какими языками владеете?»

Сталин сделал паузу, подумал и ответил: «Зато я знаю историю человечества». После этого некоторое время Кацман рисовал молча. Попутно стоит заметить, что историю Отечества и всего человечества следует изучать каждому молодому человеку, и особенно тем, кто претендует называться — «интеллектуал», «интеллигент», «руководитель» и тем более — «политик», как и великую русскую литературу. По этим двум важнейшим предметам в школе и в вузах не может быть и речи о шаблонных тестовых экзаменах (ЕГ), и здесь речь идет не только о важности и полезности знаний, но и о развитии у нашей молодёжи ума, разума и мудрости, способности самостоятельно мыслить и анализировать, о развитии личности, иначе есть риск профурсеть многое — и Отчизну и саму жизнь. Хотя и понимаю, что чиновникам с таким уровнем интеллекта, как у министра Фурсенко, объяснять подобное бесполезно.

30 июня Сталин принял решение о строительстве ещё 19 подводных лодок. Начальник штаба РККА Тухачевский предложил Сталину свой грандиозный план реформирования Красной армии — предлагал срочно развернуть 260 красноармейских дивизий, так как прогнозировал интервенцию со стороны Польши. Тухачевский также предлагал все ресурсы экономики СССР бросить на подготовку к войне — произвести от 50 тысяч до 100 тысяч танков, а к этому времени был сконструирован крайне примитивный танк МС-1 мощностью 35 лошадиных сил. Остальное оружие за оставшуюся валюту и золото Тухачевский предлагал купить у Германии. Этот гротеск Тухачевского был очень похож на хорошо продуманную провокацию.

Сталин стал раздумывать о приоритетах в данный период, прекрасно понимая, что осуществление этого плана оставит совсем без денег страну и приведет к очередному более глубокому кризису с трагическими последствиями, и ответил, что реализация этой программы привела бы к ликвидации социалистического строительства: «План» Тухачевского является результатом модного увлечения «левой» фразой. «Осуществить» такой «план» — значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию». В отличие от Сталина в подобной ситуации руководство СССР в 70-х годах, имея достаточно ядерного оружия и его носителей, амбициозно ввязалось не только в гонку вооружений, но в сомнительную по смыслу очень затратную войну с Афганистаном, и какой экономической и затем политической трагедией это закончилось — известно. Збышек Бжезинский в США до сих пор хвастается и бахвалится коварной мудростью западных политиков. Вернемся к Сталину, который пытался найти некоторые плюсы из создавшихся минусов и продолжал «перекрывать кислород» оппозиции.

6 июля 1927 г. в СССР был принят новый закон против оппозиции — закон о введении смертной казни за антисоветскую пропаганду и агитацию в условиях надвигающейся войны.

11 июля 1927 года Троцкий написал обширное письмо Орджоникидзе, в котором он почему-то, посчитав прямолинейного эмоционального Орджоникидзе за своего, который, часто не выбирая выражений и не глядя на лица, критиковал многих, в том числе и Сталина, и стал ему объяснять пораженческую тактику и стратегию оппозиции в грядущей войне. В данном случае Троцкий ничего не выдумал, а как истинный ленинец, взял пример с Ленина, который всё, что мог, сделал для поражения России в Первой мировой войне. Но Троцкий Ленина почему-то не вспомнил, а опять вспомнил Жоржа Клемансо, Троцкий: «Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа, он (Клемансо) вел борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности». А «дряблыми и нерешительными» он называл тех, кто отказался от главной стратегической линии его и Ленина — от мировой революции и мировой гегемонии.

Орджоникидзе оказался не столь мудро-замысловатым политиком, а главное — вовсе не сторонником Бронштейна — и прямолинейно «заложил» великого стратега со всеми его грязными потрохами в голове, показал письмо товарищам. В руки Сталина попал козырный туз — и такой тяжелый, что им можно было убить противника, но Сталин не стал этого делать, он готовился к войне. 28 июля Сталин в «Правде» писал: «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны. Речь идет о реально действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР — в особенности».

А 29 июля разгорелась горячая дискуссия о внешней политике на пленуме ЦК ЦКК ВКП(б). Троцкий убеждал, что войну можно выиграть только если вымести «мусор» из партии. Троцкого «понесло», и он решил запустить крылатую фразу: «Мусор победы не дает». Хамство получилось запредельным, промашка на эмоциях серьёзная, и Сталин не преминул ею воспользоваться, метко заметил: «Что это за мусор? Это, оказывается, большинство партии, большинство ЦК, большинство правительства. Чтобы «вымести» такое большинство, надо начать гражданскую войну в партии. И вот Троцкий думает открыть в партии гражданскую войну в момент, когда враг будет стоять в 80 километрах от Кремля».

Бронштейна на коктейле из эмоций, амбиций и «избранности» понесло далеко от адекватной оценки ситуации, он сам себя топил в собственном же болоте. Теперь Сталин с этим кровавым ублюдком мог сделать что угодно при полнейшей поддержке подавляющего большинства членов партии — хоть расстрелять за подрывную деятельность. Но осторожный Сталин, вероятно, опасаясь, чтобы к англичанам не присоединились могучие лидеры мирового еврейства, ничего радикального не сделал, а только высмеял: «Смешно, когда маленькая группа, где лидеров больше, чем армии (громкий смех в зале прерывает речь), если эта группка угрожает миллионной партии: «Я тебя вымету» (очередной взрыв смеха в зале)».

Возможно, Бронштейн желал бы, чтобы его засадили в тюрьму или даже расстреляли — остался бы героем-мучеником, а вместо этого его дружно позорно высмеяли, с ним уже не считались, его всерьёз не воспринимали, ему было жалко себя — маленького, беспомощного, несчастного, жалкого.

Понятно, что Сталин уже мог издеваться над Бронштейном-Троцким как угодно. Когда-то Бронштейн с Лениным ставили перед собой задачу нарисовать общественности такой же образ российского императора, чтобы над ним смеялись, его не уважали и, соответственно, его не защищали, а теперь сам Троцкий загнал себя в такую ситуацию, в такой позорный образ. Оппозиция поняла очередную грубую ошибку их «вождя», и как нашкодившие дети, чтобы у них не отобрали остатки сладкой власти, — в последний день пленума 8 августа 1927 года дружно (Троцкий, Зиновьев, Каменев, Пятаков, Раковский, Муралов и другие) временно или притворно капитулировала: направили коллективное покаянное письмо в ЦК, каялись и предлагали мирное сотрудничество. По отношению к ним — «тиран» и «деспот» Сталин их простил, в том числе и кровавого тирана и деспота Бронштейна-Троцкого.

По поводу «пророческой» статьи Апфельбаума-Зиновьева с говорящим названием «Контуры будущей войны» Сталин после этого на пленуме ЦК (29 июля — 9 августа 1927 года) мрачно и даже обреченно сказал: «Что значит говорить теперь о «возможности» войны?» — теперь, когда война уже неизбежна?» Но «странным» образом — после того, как покаялась оппозиция, то и приутихло воинственное руководство Англии.

Августовское затишье оказалось временным, ибо уже 3 сентября 13 членов ЦК и ЦКК во главе с Троцким предложили в ЦК проект оппозиции — «Проект платформы большевиков-ленинцев». Опять активизировался Запад, на этот раз осенью 1927 года неожиданно во Франции разгорелась антисоветская кампания за разрыв отношений с СССР, которую организовали и финансировали английские олигархи: нефтяник Генри Детердинг и Лесли Уркварт, потерявший на Урале свои предприятия. В это время появился некий «план Гофмана», по которому объединенная Европа (тогдашний «Евросоюз») должна была начать войну против СССР.

Антисоветская кампания во Франции ни к чему не привела, и никто никакие агрессивные планы по отношению к СССР не реализовывал. А Сталин в сентябре вывел Бронштейна из Коминтерна, и ОГПУ нанесло по оппозиции ощутимый удар — в сентябре 1927 года газета «Правда» сообщила об исключении из партии 12 человек «по делу нелегальной антипартийной типографии троцкистской оппозиции». К тому же в сентября в СССР был обнаружен заговор военных спецов, который назвали «белогвардейским заговором». Это название было неверным, политесным, — ибо, хотя там и было несколько царских офицеров, но «двигателями» заговора были коммунисты-троцкисты: Грюнштейн, Мрачковский, Гердовский и пр.

Уладив отношения с Англией, Сталин начал более радикально наводить порядок внутри СССР — в компартии. 13 октября 1927 года «за организацию нелегальной типографии» исключили из партии Преображенского, Серебрякова, Фишелева и Шарова. Пострадало и их начальство — в октябре 1927 года Бронштейна-Троцкого и Апфельбаума-Зиновьева вывели из состава членов ЦК ВКП (б).

У Бронштейна ещё осталось несколько внепартийных должностей: председателя Главного концессионного комитета, начальника электротехнического управления и председателя научно-технического отдела ВСНХ. Взбешенный Бронштейн в ответ решил нанести мощный контрудар — решил воспользоваться массовым празднованием юбилея революции и поднять против Сталина «массы». «Самой широкой и многочисленной была оппозиционная волна накануне юбилея революции в октябре-ноябре 1927 года», — вспоминал в мемуарах Бронштейн, — «Тысячи, десятки тысяч рабочих прошли в Москве, в Ленинграде, отчасти в провинции через тайные и полутайные собрания, где выступали ораторы оппозиции. Осенью 1927 года вооружённые силы ГПУ были применены, хотя пока ещё и без кровопролития, для ареста, роспуска революционных собраний».