Чтение онлайн

Воров, очковтирателей и фей

В глаза вам сыплет пылью ядовитой,

Пока, дворов московских корифей,

Петух, туманом утренним повитый,

Всю сволочь не прогонит, как Орфей,

Слух услаждавший и ворам, и шлюхам,

В гуманной древней Греции, по слухам.

Увы, читатель, утра час далек,

И петька спит, и сны вам сердце давят.

Меж явью и умом провал пролег,

И тройкой совести кошмары правят.

И хорошо, коль вы во сне -- белек,

Которого всю ночь собаки травят,

А если вас в такой втравили сон -

Что нам по вас бы плакать в унисон?!

А.И. во сне всю ночь стоит со скрипкой -

Прекрасен, наг и розами увит,

Скрипач на ней пиликает с улыбкой,

Губами и душою чуть кривит.

Вкруг женщин хоровод струится зыбкой,

Музыкой бабам кроткий нрав привит.

Они его из дали обожают.

Отходит прочь: глазами провожают.

Внезапно появляется Антон,

Он портит всю обедню гастролеру.

Фальшивя, скрипка повышает тон,

И женщины, отпав внезапно флеру,

Жильца дерут, забывши про бонтон.

Особенно одна -- ну точно впору,

Как будто церковке иконостас, -

Ее ладошке скрипача мордас.

Он в ужасе кричит им: Кто вы? Кто вы?
–

Они ж, не оставляя ремесла,

Ему шутя ответствуют: Мы -- вдовы!

– - А сколько вас?
– - Они ж: Нам несть числа!

– - Меня вы раздерете!
– - Мы готовы!

Но вот его сажают на осла,

Покамест он по швам все не распорот,

Чтоб увезти с собой в безмужний город.

Меж тем у тетки в дивном сне банкет,

И с аппетитом юного питона,

Со страхом вспоминая этикет,

С надеждой -- хоть избегнет моветона, -

Она вдруг видит: овощной брикет

Внезапно оформляется в Антона,

И доблестная ложка с полпути

Должна пустою в рот большой уйти.

И снятся матери такие грезы,

Как будто вовсе не сошла с ума,

Как будто не ее все эти слезы,

Души смущенье, празелень ума,

Да как еще она чужда сей прозы,

Нет, как же, как же, ведь она сама

По сути внутренней и строю линий

Принадлежит к породе дев Эринний.

К Антону, наконец, пришел отец,

И мальчик, вовсе уж не удивленный,

Ему навстречу: Ты пришел, отец?

И тот снимает кожух пропыленный

И говорит: Ну вот, войне конец,

Жизнь будет и другой, и окрыленной,

Но впрочем, прежде чем взойти утру,

Придется долго послужить добру.

А к Тетушке пришел ее Максимов,

Любимый муж, замученный тогда,

Когда икрою полон был Касимов,

Еще в те баснословные года, -

Красивый воин капитан Максимов,

Пропавший в чистом поле без следа,

Когда племянник был большая кроха, -

Без слез, без имени, руки и вздоха.

ИЗ ХОМУТОВСКОГО -- В ХЛЕБНЫЙ

Читатель, нам пора -- простись живей

С твоим домкратом или Демокритом,

А если ты сидишь за партой -- свей.

Годишься и таким, как есть -- небритым.

Давай, надвинув шляпу до бровей,

Москвой лететь, как Дон Гуан Мадритом -

В обход ментов и статуй, или -- пусть:

Я никого в Мадрите не боюсь.

В год анно Домини пятидесятый

Бродил ли ты, читатель, по Москве,

Лобзал ли пыльные колени статуй?

Мял ли траву? Валялся ль на траве?

Был ли влюблен как Дон Гуан завзятый

В ее рубины в темной синеве,

В ее холмы, в ее дворцы и парки,

В холодную звезду электросварки?

Тогда бежим Покровкой на Арбат

Москвой, любимой "пламенно и нежно",

Пока еще ты крыльями горбат,

Пока удача просто неизбежна,

Пока еще ты холост и чубат,

Пока любить безмолвно, безнадежно

Еще роскошествуешь ты, пока

Твою судьбу ты держишь за бока.

Но что как ты, о горькое мечтанье!
–

Богатый ранним собственным умом,

К тому прошел Магниткой испытанье,

Cидел по лагерям в тридцать седьмом,

А в сорок первом в страхе без шатанья

Стоял на смерть за химкинским бугром,

Что как тебе окопы Сталинграда

Являются во сне как пекло ада.

И Курск, Варшаву или Кенигсберг

Ты созерцаешь ныне без кристалла?!

И ты идешь во вторник и четверг

В кабак чтобы надраться там устало -

О, что тогда? Весь этот фейерверк

Пускать перед тобой мне не пристало.

Как раскрывать тебе глаза на"культ"?
–

Хвати всех этих олухов инсульт!

Все это лишь попытка оболванить,

Бахвальство, набивание цены.

А нас оно могло б, пожалуй, ранить.

Читатель, плюнь! Все это крикуны -

Им только б в мавзолеях хулиганить

Да поднимать в журналах буруны!

Они безызвестны и бестелесны

Их имена безвестные известны.

Взглянул -- и прочь: они не стоят слов!

Одна, одна Москва обедни стоит!

Она душиста, как болиголов,

Она компактна, словно астероид.

В ней ниткою жемчужною мостов

Ватага экипажей воздух роет,

И от волненья звуков целый день

Поет в бульварах окон дребедень.

На окнах же -- герань и гриб японский,

Под проводами носятся стрижи,

Их траектории, как волос конский,

Завязывают в узел этажи

Москвы тверской, июньской, барбизонской.

Что может быть чудеснее, скажи,

Чем адский хор автомобильных альтов

И сполохи бульваров и асфальтов?

А шорох шин? А говор городской,

К которому нимало не привыкнешь,

Чтоб вслед не вспоминать об нем с тоской?

Душой к акценту милому все никнешь,

Все сердцем льнешь к Покровке и Тверской,