Чтение онлайн

Мелисар перевел руку со мха на прозрачный лед, подставив ее под поток серебрящейся от ярких лучей воды. Омывая ладонь, она леденила ее, так что холод проникал глубоко под кожу, пронизывая плоть и сковывая мышцы. Он склонился к выступу, в который стекала вода со всех потоков, и, стараясь не думать о гигантском черепе, из которого она льется, зачерпнул и отпил. Прозрачная жидкость обмораживала все изнутри, так что во рту неистово жгло, но жажда пересилила все это, и Мелисар принялся пить, не останавливаясь, зачерпывая еще и еще.

После третьей пригоршни, ощутив, как по всему телу расходятся волны прохлады, он в очередной раз понял, что начинает думать совсем иначе. То, что раньше он делал с опаской, боясь заболеть, теперь для него не имело никакого значения. Что стоит заболеть в замке, где на каждом шагу тебя поджидают ловушки, а за каждым поворотом таится смерть. Очередное привычное и свойственное ему чувство теряет свой вкус, становится пустым, обесцветившимся. Но мысль о том, что он слишком быстро с этим смирился, с участью, которая граничит с безысходностью, неожиданно одернула Мелисара. Он не знает, сколько уже здесь находится, одну ночь или, быть может, день, но и недели не должно было хватить на то, чтобы он опустил руки. Да, он еще не сдался, но остался всего лишь шаг, чтобы стать никем.

«Ты здесь, а значит, и камень уже есть… Ты первый, за твоим именем будут следить все, постарайся продержаться здесь как можно дольше. Покажи им всем, на что ты способен».

Слова Ателарда, будто пылающим знаменем пронеслись пред глазами Мелисара. Как бы это ни было горестно, но порою произнесенное возрастает в цене, когда творца слов уже нет в живых. Мелисар не знал, куда отошел Ателард, он не знал его поступков и поэтому не мог судить о последствиях. Попал ли он в новый прекрасный мир, где нет насущных забот и только наслаждение? Или же за содеянное он сейчас несет наказание, испытывает муки и неистовые боли? Может, он уже вновь здесь, парит птицей, широко разведя крылья высоко в небе. Или, быть может, неосязаемым духом скитается по земле. А кто вообще сказал, что после смерти что-то происходит, может, после только пустота и ничего больше?

На протяжении сотен лет люди силятся предугадать, что их ждет в дальнейшем. В какую сторону свернет тропа за следующим холмом жизненного пути. И всегда, выбрав и представив себе что-то одно, мы получаем совсем иное. Предполагая два пути, мы неожиданно понимаем, что в роковой час ступаем на третий. И сколько бы троп мы ни смогли обрисовать у себя в голове, мы никогда не попадем на одну из них. Да, эта новая тропа, может, она и будет похожа на ту, представленную, но и отличий будут десятки.

И сотни лет не помогли человеку понять, что если нельзя предугадать свое будущее в жизни, то как предугадать его в смерти? Мы от поколения к поколению обрисовываем то, что будет после последнего испущенного вздоха. Представляем это как поощрение или же наказание, как пустоту или возврат в другом облике, а может, как другой мир, сотни миров, даже не задумываясь над тем, что этого не предугадать. Всегда будет еще одна тропа, представить которую у нас нет возможности. И пусть десятки утверждают, что знают исход, это всего лишь самообман.

Мелисар нередко задумывался над этим. Когда солнце полностью исчезало за горизонтом и лес наполнялся мраком, подобные этой темноте мысли украдкой пробирались ему в голову. Тогда он противился им, ведь это казалось предательством. Они рушили собою всю ту веру, которую пронесли его предки через века. Но тогда словно защитным барьером для него была мысль о возвращении в селение, где все были преданы этой вере. Он не мог отказаться от нее тогда, но теперь…

Теперь толстая стена бастиона, олицетворяющего его разум, имеет брешь, и барьера более нет. Отныне любая подобная мысль с легкостью находила место в голове Мелисара. Здесь, в пределах замка, каждое суждение обретает новый смысл. Приходит понимание того, что, лишившись надежды, лишаешься и той вуали, через которую нередко смотрел на мир, отдельные вещи или поступки. Становится видимой вся правда, и она не оказывается открытием, ты знал о ней и ранее, но проще было и дальше носить пеленающую глаза вуаль, что умело сглаживала все, искажала.

Мелисар зачерпнул еще одну пригоршню. Он не знал, когда в следующий раз ему удастся почувствовать вкус воды во рту, поэтому пил, сколько мог. Когда жжение стало невыносимым и растеклось далее, проникая изо рта в горло, он прекратил. Опустив руки на края огромной чаши, он попытался отделаться от этого чувства, но, понимая, что оно не проходит, зажал замерзшей рукой рот и начал с усилием дышать, чтобы согреть себя изнутри. Жжение постепенно отступало, а заглянув в чашу, Мелисар и вовсе о нем забыл. Колебания воды, после того как его руки несколько раз погружались в нее, мерно шли на убыль. Мелкая рябь разгладилась, и даже сквозь полумрак он увидел свое лицо.

Оно показалось Мелисару более угловатым. Скулы, ранее вовсе незаметные, теперь слегка выпирали, а румянец на щеках, о котором всегда упоминала его мать, особенно заметный в то время, когда он возвращался с охоты и подсаживался к очагу, теперь сменился темными пятнами, похожими на тени. Гладкие камни, по которым струилась вода, отбрасывая блики света, искажали его лицо, он понимал это, но вместе с этим понимал и то, что нехотя начал меняться. Его зеленые глаза будто остыли, в них что-то исчезло, но он не мог сказать что именно. Только пряди темно-русых волос, как и прежде, спадали с его лица. В них ничего не изменилось, и только это говорило ему, что он здесь всего день или два, а не несколько месяцев. Не желая больше это видеть, парень отстранился от чаши. Ему нисколько не нравился этот новый он.

Сделав пару шагов назад, он остановился. Возвращаться обратно во мрак он тоже не хотел. Излучаемый горой свет, блеклый и неживой, казался ему чем-то близким. Единственным порождением замка, которое не выглядело враждебным. Не спеша он начал обходить гору по кругу. На ходу касаясь рун, вырезанных на ободе чаши. Он скользил по ним пальцами. Некоторые из них были глубоко врезаны в камень, некоторые едва ощущались, будто письмена в книге, которые пытаешься прочесть, закрыв глаза. Неожиданно на полпути он отнял руку, заметив, что последняя из череды рун, к которым он прикасался, зажглась. Ее наполняло собой совсем не белое свечение, рождаемое горой. Эти несколько угловатых черточек, объединенных в один знак, порождали в своей глубине еле заметное темно-синее сияние. Мгновение, и через несколько знаков зажглась еще одна руна, а после еще и еще. Руны, к которым прикасался Мелисар, выборочно, через одну, несколько или целый десяток, начинали излучать свет. Он обежал пройденный им полукруг, останавливаясь возле каждой, путаясь в догадках и ощущая, как сердце участило свой ритм.

Парень замер возле последнего светящегося значка. Больше ни одна из рун не зажглась, но и те, что излучали свет, не потухли. Он ожидал, что что-то произойдет, но ровным счетом ничего не изменилось. Руны не вспыхнули ярче и не сотворили чуда. По залу, как и прежде, разносилось лишь тихое журчание воды, стекающей по гладким камням, и блики преломляющегося света так же мертвенно падали на холодные плиты. Мелисар прикоснулся к горящей руне и провел по ее контуру пальцем. Ничего. Он прикоснулся к каждой из них, вновь ничего. Отступил от горы, желая осмотреть всю ее, но она осталась прежней. Ему не хотелось верить в то, что все это ничего не значит.

Что-то отрешенным, еле слышным голосом у него в голове сравнивало эти его очередные пустые надежды с теми глупостями, в которые он верил в детстве, в которые верят все дети. Что пора повзрослеть и отказаться от них. Светящиеся руны – это не больше, чем святящиеся руны. Глупо ждать от них чудес. Проще отойти во мрак и попытаться отдохнуть. Лечь на плиты и, разглядывая гору и письмена, погрузиться в сон, ведь он так давно не спал… Но ритм сердца не уменьшался. Мелисар, как прежде, продолжал стоять у горы, пытаясь понять, что делать. Мысли об отдыхе и бессмысленности надежд он отмахнул от себя резким движением головы. В месте, которое и так лишено понимания, тяжело искать какой-либо смысл. Следует действовать.